Чтение онлайн

Рудковски ждала, пока Мелани не уснет, полагая: той в темноте будет страшно. Через полчаса или час – чувство времени стерлось – девочке стало жалко сестренку, и она притворилась, что дремлет. Тогда Катерина на цыпочках прошла в спальню и пролежала всю ночь не смыкая глаз.

Девушке не стало легче ни после прогулки, ни от разговоров со старшими, однако компания уберегала Рудковски от боли. Теперь же, оставшись одна, Катерина впала в отчаяние. От эмоций бежать было некуда – поверх падало одиночество. Весь день девушка проявляла заботу о Мелани, да только кто позаботится о ней самой?

Рудковски не верила в Господа, но молилась: о том, чтобы самостоятельно оставаться сильной, но и о том, чтобы ее обняли, пригрели, жалели, терпели потоки слез. При этом всем Катерина знала: взрослым сейчас ни на йоту не проще – вряд ли стоит их обвинять в безучастности. В конце концов, удавалось же ей всю жизнь полагаться на саму себя, пребывать в одиночестве, справляться своими силами. Зачем что-то менять в двадцать два?

***

В двенадцать часов воскресенья приехали в церковь. Людей собралось не менее сотни – при жизни Элеонора снискала себе обожание. Все пришедшие плакали, семьи Рудковски и Бристоль выглядели удрученно. Они не спали почти двое суток, и под глазами каждого красовался бушующий океан печали.

Катерина не замечала, с какой силой она сжимала запястье Мелании, до тех пор, пока девочка не начала извиваться от боли. Рудковски извинилась, разжала кулак и с грустью признала: чуть что – ей не на кого опереться.

Священник отпел покойную, и люди по очереди подходили с ней попрощаться. Катерине страшно хотелось поцеловать мать и обняться с ней, но в той же степени ей было жутко смотреть на лежащее в древе тело.

Они подошли втроем: Рудковски, отец и сестренка. Семья черпала силы друг в друге, но троица вряд ли являла собой ту крепость, которая уберегла бы семью от нашествия боли.

Глядя на то, что осталось от Элеоноры, Джозеф мысленно благодарил себя – слава Богу, он не допустил девочек к матери раньше. Женщина выглядела просто чудовищно, и дело не в том, что сияющая душа покинула тело, оставив его без света. Миссис Рудковски смотрелась не лучше в дни после инсульта, да и вообще находилась в беспамятстве – много ли в том красоты?

По этой причине – желанию сохранить в головах дочери образ красавицы-матери – Джозеф не подпускал к жене ни Катерину, – отец велел девушке не приезжать, – ни Меланию – он сообщил ей, что мама сейчас отдыхает. Так мужчина хотел уберечь дочек от потрясения и оставить в их памяти святость и красоту.

Правда, гораздо позднее, уже будучи старым, Джозеф время от времени задавался вопросом: нуждались ли сестры в вылизанной картинке? Разве не лучше всегда блюсти правду, какой бы жестокой она ни была? Впрочем, ответ отыскать мужчина не смог и утешился мыслью: он сделал как следовало.

Поцеловав скукоженный лоб покойницы, семейство занялось кто чем: Джозеф хлюпал, скрывая от девочек слезы; Мелания кривила личико, не желая верить в реальность; а лицо Катерины осталось пустым, если не считать безразличия, на нем прописавшегося.

Кто годами повсюду таскает с собой, словно дамскую сумочку, жгучую боль, тот доподлинно знает: каменный лик укрывает страдания. Но люди Энгебурга на все имели свое мнение, вернее, им хотелось так думать. И сейчас они заявились не столько затем, чтобы почтить память умершей, сколько найти новый повод для сплетен и похвастаться изобретенными домыслами.

Почти с порога энгебуржцы, как гиены, рыскали в поисках падали, повинуясь закону: «Кто ищет – тот найдет». Едва завидев безучастность Рудковски, толпа принялась возмущенно шептаться. Одни заявляли, что плачет даже суровый Джозеф, обычно скупой на сочувствие. Другие одобряли поведение Мелани: малышке должно кривиться и плакать, тем самым оправдывая ожидания публики. Но каков шквал обвинений обрушился в сторону Катерины! Стань он ветром – тотчас вырвал бы все деревья с корнями.

Где это видано, чтобы дочь не убивалась прилюдно по матери? Что за бесчеловечность живет в душе девушки, если та не позволяет себе проронить ни слезинки? Как можно сразу уйти и не выслушать соболезнования? Верно сделала Элеонора, что оставила эту деваху в одиночестве! От ее улыбок и раньше разило лицемерием – теперь гнилая душа и вовсе предстала нагой. Как же они были правы!

Такими судействами потешалась толпа, забывая о том, как «приветливая хохотушка Рудковски» здоровалась с ними на улице; как девушка слушала их бесконечные жалобы, отрезая куски драгоценного времени; и как Катерина, пусть и нехотя, вызывалась помочь, когда о том просили.

Но не только Рудковски предстала перед суждениями публики. Жестокой участи не избежали Агата и Голдман. По площадке церкви прокатывались, будто перекати-поле, обсуждения «незнакомки с серебряными волосами» и ее компаньона – «мужика в неприлично богатом костюме».

Миссис Бристоль, с элегантностью, не утраченной даже в эти дни, Рафаэль, с аккуратно уложенной шевелюрой и шлейфом парфюма, разительно выделялись на фоне запущенной энгебургской толпы. А толпа не особенно жалует тех, кто цветет на фоне ее посредственности. То, что непривычно для публики, то, что выше и лучше ее, подлежит пересуду. Так презренные языки облизали пару помойными речами.

Уже позже в доме Рудковски подруги покойной – несмотря на запреты Джозефа такие у Элеоноры имелись – помогали семейству с формальностями, каких требовал ритуал. Впрочем, куда больше кумушки помогали себе, забавляя друг друга нехитрыми сплетнями, и Катерина решила: единственное, чего заслуживал этот суд, – отказ от игры по его правилам. Не глядя на то, что общество сплетниц до тошноты ей претило, Рудковски благодарила женщин за помощь. Девушка получила возможность проветриться, чем она с удовольствием и воспользовалась.

Катерина брела по знакомым улочкам Энгебурга в мамином старом синем пальто и с такого же цвета губами – помадой дрожащего и от холода, и от ужаса человека. Несмотря на то, что стоял апрель и в Геттинберге уже пахло летом, Энгебург походил на разрушенное непогодой, серое и холодное здание. А возможно, девушке это лишь казалось. Может, город веками был блеклым, безынтересным, убитым, но всегда находились моменты, готовые все исправить. Сейчас же Энгебург затянула туча отчаяния.

Вся жизнь Рудковски теперь подлежала разительным переменам. В толстокожей душе словно выключили отопление. Да и откуда взяться теплу в ледяном дворце, в каком непутевые конькобежцы то и дело царапают лед своим лезвием?

Катерина не знала к кому отправиться, чтобы снискать утешение. С Карлой они давно не общались – перспективы встретить знакомых пугали. Словом, девушка заручилась решением: ничего не осталось – только справиться самостоятельно.

Рудковски дошла до реки и в молчании стала у берега. Хотелось бы ей быть такой же текучей, как эта вода: унесла печаль – и тотчас забыла. Нет смысла копить все в себе, превращаясь в болото, стоячее, затхлое. Куда привлекательней беспрестанное бегство вперед – никаких сожалений о безвозвратном.