Чтение онлайн

Первого апреля выдался ясный погожий день. За окнами, ударяясь о железный карниз, позванивала капель. Солнечные зайчики, ворвавшись в палату, прыгали по никелированным спинкам кроватей, ныряли в графин с водой.

Утром принесли телеграмму от Юрия. «Умоляю, лечись. Мои дела успешны. Аншлаги. Принимают превосходно. Подробности письмом. Поправляйся. Обнимаю, горячо целую. Юрий».

— Хорошие вести? — спросила Екатерина Тарасовна.

Счастливо улыбаясь, Ася кивнула и, спрятав телеграмму под подушку, принялась за вязанье, время от времени вытаскивая телеграмму и перечитывая ее.

— Ася, подойдите к окошку, к вам пришли.

Окна палаты выходят во двор. У сарая громоздятся бочки и ящики. Никого.

— Ясно, — первое апреля, — зловещим шепотом произнесла Шурочка.

— Да разве я такое позволила бы! — искренне возмутилась Зойка. — Вот, ей-богу! — Зойка неожиданно перекрестилась.

— А правда, идут! — воскликнула Шурочка.

Ее десятиклассники! Вот уж не ожидала!

…Она пришла к ним в начале первой четверти. Они не срывали уроков, учились хорошо, и все же ей никогда не было так трудно, она никогда так не упрекала себя в собственной бездарности, как в этом внешне благополучном классе. Даже с Масленниковым она сумела добиться контакта. А с ними? У нее никогда не было в этом уверенности.

Лева Ренкевич! Поединок с ним начался чуть ли не с первого урока, когда она услышала: «Опять эти каноны».

В другой раз он заявил: «Я не верю Павке Корчагину. В седьмом классе он мне был близок. А сейчас нахожу, что это выдуманный герой. Во всяком случае, в наше время таких не бывает».

Она рассказала о писателе Николае Бирюкове. Лева пожал плечами:

«Но это же интеллигент. А я говорю о работягах».

На следующий урок она принесла книгу очерков.

«Герои этой книжки не выдуманные, — сказала она, — а поступали они так же, как поступил бы Павка Корчагин в наши дни».

Почти всегда на уроках ее грызло глухое недовольство собой.

Однажды Женя Романов, друг Левы, во многом подражавший ему, даже в манере говорить, признался, что он не читал Блока и, «откровенно говоря, не видит в этом необходимости».

— Как же вам не стыдно не знать Блока! — воскликнула Ася.

— А почему вы считаете, что в наш век не знать Блока стыдно, а не знать Эйнштейна не стыдно? — очень спокойно спросил Лева.

Она видела улыбки: иронические, доброжелательные и с усилием проговорила, чувствуя, что краснеет:

— Пожалуй, вы правы… Да, вы правы.

Что-то изменилось во взгляде Левы, в нем уже была не ирония, а удивление.

Внезапно в классе стало слышно, как за окном проскрежетал трамвай, потом гулко хлопнула входная дверь…

И вот они стояли здесь, у окон больницы. Что-то кричали, махали руками, но от волнения Ася не могла разобрать слов. Улыбаясь, она кивала им.

Люся Шарова вытащила из портфеля мел и своим крупным каллиграфическим почерком написала на заборе: «Поправляйтесь! Мы вас ждем!» и, помедлив, приписала: «У Виноградова по истории пять».

Самая рассудительная и сдержанная девочка в классе Нина Деева взяла у нее из рук мел. На заборе появилась еще одна надпись: «Мы вас очень любим».

Ася заставила себя улыбнуться и помахала им рукой.

А они что-то кричали — разве разберешь с третьего этажа, да еще когда в окно врывается грохот улицы!

Молчал один Лева. Он стоял чуть в стороне, засунув руки в карманы куртки. Нескладный, худой, с длинной тонкой шеей, ушастый и с необыкновенно яркими синими глазами на горбоносом подвижном лице. Потом он резко повернулся и пошел к воротам ссутулясь, засунув руки глубоко в карманы. Ему кричали вслед: «Левка, Левка, куда ты?»

Он не оглянулся.

Ребята еще немного покричали и ушли.

Ася почувствовала, что у нее пересохло в горле. Залпом выпила стакан воды, села на кровать и только тут заметила, что все в палате смотрят на нее.

— Видать, любят вас ученики-то, — сказала тетя И юр а.

Зойка всплеснула руками.

— И как учителя терпят! У меня золовка учительница Так верите, плачет от своих ученичков. Доведись до меня, я бы им головы поотрывала. Их ни лаской, ни строгостью не прошибешь. То ли дело мои коровушки. Что смеетесь?! Животное, оно ласку понимает.

— Зойка правду сказала, — Пелагея Тихоновна приподнялась, лежа она говорить не могла, задыхалась. — Животное благороднее человека… Собаку приблудную покормишь… Она ни за что тебя не укусит…. Человека сколько ни корми… придет время спасать свою шкуру… он так тебя укусит — до самой смерти не забудешь!

Никто не проронил ни слова. Пелагея Тихоновна с вызовом спросила:

— Разве я неправду говорю?

— Правду, — вздохнула Рита.

— В самую точку, — подтвердила Зойка. — Ей-богу, какую животину ни возьми — она добрее человека.

— И курица? — спросила Ася.

Все засмеялись.

— Загибаешь ты, Зоенька, — проговорила Екатерина Тарасовна. — Когда с тобой беда случилась, кто тебе на выручку пришел? Твоя Красавка или Буренка? Нет же. Вылечил-то тебя человек. Кусаются подонки, а добро творят люди.

У Пелагеи Тихоновны в глазах появился лихорадочный блеск.

— Уж кто-кто, а вы, наверное, на всяких гадов нагляделись. Сколько их через суд-то прошло.

— Нагляделась, вот поэтому-то и могу утверждать, что хороших людей все же больше, чем подлецов.

— А страшно, Екатерина Тарасовна, быть судьей? — спросила Зойка.

— Страшно, Зоенька, на войне. Трудно, — сказала Екатерина Тарасовна.

— Ася Владимировна, правда, что вы в детском доме воспитывались? — Шурочка даже приоткрыла свой круглый рот.

— Правда.

— А потом?

— Как тебе не совестно, — одернула Шурочку Зойка. — Ко всем со своей анкетой привязываешься.

— Я же ничего плохого не говорю, — Шурочка часто заморгала подкрашенными ресницами, — я же не хотела, никого не обидела.

— Не волнуйтесь, Шурочка, — успокоила ее Ася, — потом меня нашла мамина тетка…

Ася вспомнила худое, желтое лицо в седых букольках и печальные, видимо, когда-то красивые глаза. Вспомнила альбомы с выцветшими от времени фотографиями, длинные ажурные перчатки без пальцев, бронзовый старинный подсвечник, какие-то нелепые на Асин взгляд вещи, и сама тетка казалась какой-то нелепой. То она принималась вязать никому не нужные корзиночки, уверяя, что, продав их, они смогут избавиться от «финансовых затруднений». Корзиночек, конечно, никто не покупал. То вдруг тетка начинала переводить Пушкина на эсперанто. «Это будет настоящая сенсация», — убеждала она Асю. Однажды, в день рождения, тетка подарила ей китайскую вазу, истратив на покупку всю свою пенсию, а у Аси не было ботинок. И все-таки Ася ее любила.