Чтение онлайн

— Умер! — тихо проговорила Шурочка и, бросившись на кровать, затолкала голову под подушку.

— Кто? — Асю охватил озноб, он шел от кончиков пальцев ног и пронзительным, противным сквознячком поднимался к сердцу. Страшась того, что она сейчас услышит, и зная, что именно это ей и скажут, она повторила:

— Ну, кто?

Шурочка приподняла заплаканное лицо и, всхлипывая, сказала:

— Господи, да Петрович же!

Остальная фраза дошла до нее отрывками:

— Не знаете… Операционный день… Пять часов… На столе… задохся… не могли..

Откуда-то издалека она услышала показавшийся ей чужим крик: «Не может быть!» — и в то же мгновенье потолок закрутился, обрушился, что-то тяжелое ударило по голове — потеряв сознание, она упала.

— Пульс лучше, — услышала Ася знакомый голос и, открыв глаза, увидела склонившееся над ней лицо Анны Георгиевны. Тут же стояла Варенька со шприцем в руках.

— Выпейте-ка это, — беря из рук сестры мензурку с лекарством, проговорила Анна Георгиевна.

Ася покорно выпила, откинулась на подушки и, закрыв глаза, пробормотала:

— Спать хочется.

— Вот и хорошо: поспать вам не мешает, — сказала Анна Георгиевна.

Тетя Нюра жалостливым голосом заговорила:

— Ох, и жаль хорошего человека. Жить бы еще Петровичу да жить.

Ася, вздрогнув, открыла глаза. Широкие брови Анны Георгиевны сошлись у переносицы, она тихо проговорила:

— Варенька, последите за пульсом, — и вышла.

Оглянувшись на дверь, Шурочка спросила:

— Варенька, правду говорят, что Анна Георгиевна была против операции?

— Не знаю. Меня в эти дела не посвящают. — Варенька хмуро смотрела в сторону.

— Вы-то еще не привычны, а я уж нагляделась на покойников-то.

— Не надо об этом, Анна Семеновна. Поговорите лучше о другом, — сказала Екатерина Тарасовна.

Но говорить о другом не хотелось.

Все тоскливо молчали.

Не слышно голосов и из соседней палаты.

Асю не покидало ощущение, что все это кошмарный сон и стоит сделать над собой усилие — она проснется и все будет по-прежнему. Она выйдет в коридор, увидит Петровича, а вечером, перед сном еще долго будет доноситься из-за стены знакомый глуховатый голос. Неужели больше его не услышит? Как дико привыкать к мысли, что хороший человек, еще молодой, — ушел из жизни, замолчал навсегда. Если бы можно было вернуть вчерашний вечер, она вышла бы к нему и говорила, говорила бы с ним…

Почему его не спасли?!

Перед ужином, прогуливаясь с Людой по скверу, думала все о том же и вслух произнесла:

— Это ужасно! Рабочий сломает станок, машину — его судят. А хирург зарезал человека — и ничего. — Ее душили жалость и злоба. Она живо представила, как Александр Петрович, стоя у обочины и дотронувшись носком ботинка до травы, сказал: «Трава тоже хочет жить». Как же он-то, наверное, хотел жить! Эта мысль обожгла, и с захлестнувшей сознание яростью она воскликнула: — За это судить надо!

Люда долго понуро молчала.

— Если хирургов за смертность на операционном столе судить, никто не возьмется за операцию. Вот я хочу быть хорошим врачом. Но когда такое случается… Я чувствую себя в чем-то виноватой и такой беспомощной. Я ведь скоро сама начну. Я не боюсь, что вот так скажут: зарезала или залечила, а вот… — она не договорила. Шла опустив голову, глядя под ноги.

— Правда, что Анна Георгиевна была против операции?

— Да, против. Ася, я не имею права рассказывать, Ты понимаешь — никто не должен знать. Ты думаешь, все так бесследно проходит? Тот случай с Эллой Григорьевной. Ты заметила, что она не появляется?

— Да, да.

— Она больше у нас не работает. Только, пожалуйста, никому не говори, мне самой по секрету сказали. Было собрание. Очень бурное. Старик профессор так разволновался… Плохо с сердцем, предынфарктное состояние. Тебе, наверное, теперь все врачи кажутся плохими?

— Нет, почему же. Анна Георгиевна…

— Да разве одна она? Такая маленькая — Надежда Егоровна. Она трое суток не отходила от больного, трое суток не спала, не раздевалась. Потом уже профессор ее прогнал. А Нина Михайловна! Тоже замечательный врач. Одна больная, молоденькая девушка, поправилась, собралась домой, а реки вскрывались. Место нужно было — привезли больную из района. Так Нина Михайловна взяла эту девушку к себе домой, и она у нее чуть ли не месяц жила. Ну, у Нины Михайловны опыт, а Николай Павлович совсем молодой. Помнишь, такой черноглазый? Как-то понадобилась срочно кровь — он отдал 600 кубиков. Думаешь, легко лечить? Николай Павлович рассказывал: выписал больному сильнодействующее лекарство — так ночью в больницу прибежал… — Люда замолчала, задумалась.

На красных веточках черемухи набухли почки. Воробьи копошились на кустах. На сером асфальте дорожки растоптанный кем-то подснежник. В лесу уже расцветают цветы. Скоро распустится черемуха. Но он ничего этого не увидит. И не придет на скамейку в углу сквера, где он когда-то ждал ее.

Ах, если бы можно было вернуть вечер, в который она не пришла к нему.

Только теперь, столкнувшись со смертью, Ася почувствовала, как мучительно сознание того, что человек, ушедший из жизни навсегда, уносит с собой все: не только радость общения с ним, но и возможность вернуть ему долги дружбы.

Вечером, к всеобщему удивлению, напился скромный парень, которого ласково называли Васильком.

Василек орал на всю палату заплетающимся языком:

— Где этот хирург? Позовите его. Я ему морду набью.

Замещая Идола, дежурила Варенька, но она была у тяжелобольного.

В дверную щель Шурочка видела: Люда спокойно вошла в палату.

— Отпустите его, что вы его держите, — властно произнесла она и уже другим тоном обратилась к пьяному парнишке: — Василек, ну чего ты расшумелся? Ведь нам тоже жаль Петровича. Петрович любил тебя и, знаешь, ему было бы за тебя совестно.

— Люда, думаете, я его не любил? Да он был мне заместо отца родного. Деньги я потерял. Я не просил, а он мне дал… Без звука. Деньги — тьфу… Он сознание мне дал. Я, как сюда приехал, думал — конец, в петлю. А он? Да я… — Василек кулаком с остервенением тер глаза.

Люда обняла его и подвела к кровати. Василек сел и, уткнувшись Люде в плечо, всхлипывал. Она что-то ему говорила и гладила по голове, плечам.

Парни деликатно вышли из палаты.

Шурочка оповестила:

— Утихомирился. Пока не уснул, не ушла. А он сразу, верите, как теленок стал.

— Пьяного разве криком возьмешь, — вздохнула тетя Нюра, — теперь его, поди, выпишут.

— Нет, надо отсюда уматывать, а то обратно заболеешь, — с ожесточением проговорила Зойка.

Промучившись без сна до трех часов, Ася, стараясь не шуметь, оделась и направилась в дежурку. Немыслимо лежать с открытыми глазами и видеть в темноте бледное лицо Петровича.

Так можно с ума сойти.

В пустынном коридоре — полумрак. Вот диван. Здесь он сидел. Разговаривал… Ждал ее… О чем-то хотел сказать ей…