Чтение онлайн

В их комнате сидела Маруся. Она подняла на Нину глаза, и лицо ее сморщилось.

— Я за тобой… Он звал… просил тебя привести…

— Кто?! — пугаясь неестественно-спокойного тона Маруси и зная наперед, что она ответит, спросила Нина.

— Виктор, — Маруся долго раскуривала папиросу, и Нина со страхом следила за ее дрожащими пальцами.

— Что с Виктором? Да говорите же вы?! — взмолилась Нина.

Натка громко всхлипнула.

— Перестань! — прикрикнула на нее Маруся.

Натка, зажав рот платком, выскочила из комнаты.

— Что с Виктором? — Ноги у Нины сами собой подогнулись, и она опустилась в кресло.

Все тем же глуховатым, неестественно спокойным тоном, останавливаясь, чтобы затянуться дымом, Маруся пояснила: Виктор Зорин, как Нине известно, организовывал красный обоз. В тайге на обоз напали кулаки с обрезами. На первой подводе сидел секретарь партячейки. Кинулись на них. В них стреляли. Они отстреливались… Виктор… — Маруся шарила руками по столу, как слепая, ища спички. Она взглянула на Нину и поспешно сказала:

— Нет, нет! Он ранен. Ему сделали операцию, вынули пулю. Ната! Принеси воды! — крикнула Маруся. — Делал профессор Санин.

Нина взяла из рук Натки чашку и, проливая воду, с жадностью стала пить.

— Одевайся, — сказала Маруся, хотя Нина так и не сняла пальто.

— Вы хоть поешьте, — попросила Натка.

— Нет, что ты! Пошли, пошли, — заторопилась Нина.

Натка собралась было пойти с ними, но Маруся решительно запротестовала.

Квартала два они прошли в молчании. От быстрой ходьбы у Нины снова разболелось колено.

— Не беги, — сказала Маруся, — сейчас консилиум, нас еще могут не пустить к нему.

— Он в тяжелом состоянии?

Маруся удивленно взглянула на Нину и вытащила носовой платок.

— Я, кажется, немного простудилась, — сказала она, сморкаясь. Помолчав, снова заговорила, не глядя на Нину. — О героизме Виктора написали в газете. Я потом найду тебе эту газету.

Снег падал такой густой, что в нескольких шагах ничего не было видно.

Наконец, сквозь сплошную движущуюся пелену снега замаячили высокие корпуса клиник. Маруся оставила Нину в приемном покое, а сама куда-то ушла. Вернулась в белом халате, другой халат несла для Нины.

Потом Маруся взяла Нину за руку и повела по широкому коридору. С одной стороны окна, за ними белые деревья и белый снег, с другой — белые двери, вдоль стен диваны в белых чехлах.

— Подожди минутку. — Маруся скрылась за дверью и тотчас же вышла с высокой женщиной. — Вот, доктор, она, — сказала Маруся и слегка подтолкнула Нину к женщине.

Доктор несколько томительно долгих, вязких секунд — ведь за какой-то из этих белых дверей Нину ждал Виктор — разглядывала Нину.

— Деточка, будь умницей. Ему нельзя волноваться и ни в коем случае нельзя говорить. Если сумеешь держать себя в руках, я тебя пущу к нему. Обещаешь?

— Обещаю, — Нина хотела спросить доктора, как себя чувствует Виктор, но испугалась, что не сумеет скрыть своего волнения — тогда ее не пустят, и промолчала.

Маруся легонько пожала ей руку.

— Иди.

Доктор обняла Нину за плечи и ввела ее в палату.

В палате две койки. На одной мальчик с белой повязкой на голове и на груди, он весь забинтован, другая койка пустая — на подушке еще сохранилась вмятина от головы, одеяло откинуто. Наверное, Виктора унесли на перевязку.

— Мне подождать? — шепотом спросила Нина у доктора.

Мальчик что-то замычал. Нина мельком взглянула на него и в смятении сделала шаг к двери. Но взгляд мальчика заставил ее смотреть на него. Ей показалось, что прошло много времени, хотя прошло не более секунды, как она все поняла: мальчик — это не мальчик, а Виктор. Черты лица его утончились, рот стал непомерно-большой, пухлые губы запеклись.

Нина знала, что болезнь изменяет человека, но Катя менялась постепенно. А сейчас… этот Виктор был новым, чужим человеком и, казалось, ничего общего не имеет с тем парнем в юнгштурмовке.

Доктор подвела Нину к кровати, посадила на стул.

— Помни, голубчик, — тихо произнесла она, — ты мне обещала. Нашему герою разговаривать запрещено.

В палату вошла пожилая сухонькая женщина в белом халате.

— Это сестра, — сказала доктор, — понадобится что-нибудь — сестра рядом, в дежурке. — Пощупав у Виктора пульс, доктор вышла.

Наконец и сестра ушла. Они остались вдвоем.

— Подвинься ближе, — прошептал Виктор.

— Тебе нельзя разговаривать, — испугалась Нина.

Он нахмурился, силясь что-то сказать ей взглядом. И так как Нина не могла понять, что ему нужно, она нагнулась и поцеловала его в щеку и, оглянувшись на дверь, — в запекшиеся губы.

Он улыбнулся одними глазами, его прежде такое изменчивое лицо осталось неподвижным, словно на него надели маску.

— Ты… — что-то у него в груди забулькало, и он замолчал.

— Не разговаривай, тебе же нельзя. Знаешь, давай так: я буду говорить за тебя и за себя. Если это то — ты закроешь глаза. Даже интересно — умею ли я твои мысли угадывать.

— Ты все знаешь? — спросил он.

— Да, все. Если будешь говорить, я уйду или меня выгонят. Ну, а теперь посмотри мне в глаза, и я узнаю, что ты хочешь спросить. Ага, догадалась: соскучилась ли я о тебе. Очень. Да, я тебя люблю очень, очень. — Она взяла его левую руку, — правая была в лубке — и поцеловала.

— Ты хочешь пить, — она заметила, что он облизывает запекшиеся губы. Напоила его из поилки, потом намочила марлю и вытерла ему лицо.

Он, неподвижный, скованный повязками и болью, следил глазами за каждым ее жестом.

Потом, глядя в глубину его глаз, живших отдельной от неподвижного тела жизнью, Нина говорила за него и за себя.

— Ты спрашиваешь, как я без тебя жила! Хорошо. Я, конечно, очень скучала, особенно когда письма задерживались. Да, да, я же понимаю, что ты далеко был. Ездила, как ты мне советовал, в Верхне-Лаврушино. Знаешь, я сидела у печки… Помнишь, там в углу такая громадная железная печка… грелась и смотрела на сцену. Ну, конечно же, думала о тебе, как ты тогда соскочил со сцены и пошел в зал…