Чтение онлайн

Забегая вперед, замечу, что с собственной художницей в нашей семье так ничего и не вышло. Закончив художественную школу, Света поступила было в вуз на художественно-педагогический факультет, однако через год решила перейти на факультет искусствоведения.

С Сашей-маленьким никаких проблем не возникло.

Он поступил учиться в русско-украинскую школу и успешно ее окончил.

Вообще, нужно сказать, мы всегда жили дружно и весело. Конечно, случались и недоразумения с детьми - дети есть дети, особенно в школьном возрасте. Но они обычно разрешались мирно и просто. Чьей заслуги тут было больше, моей или мужа, сказать трудно.

С одной стороны, из-за своей постоянной занятости Александр Иванович редко вникал в бытовые вопросы. Даже когда я обращалась к нему с просьбой, например, побывать в школе и поинтересоваться учебой сына, он, узнав, что просьба эта не вызвана какими-то чрезвычайными обстоятельствами, неизменно отказывался:

–  Мать, как тебе не стыдно, - в шутку укорял он меня. - В моем подчинении тысячи "гавриков" и я с ними управляюсь, а ты с двумя справиться не можешь!

Однако имя и авторитет отца для детей всегда имели огромное значение. И, бывало, провинившийся Саша-маленький обращался ко мне со слезной просьбой:

–  Мамочка, ты только папе не говори - Лучше накажи сама как хочешь! Я, честное слово, такого больше никогда не сделаю.

И обещания, как правило, выполнялись, хотя отец ни разу детей не тронул пальцем. Даже голоса никогда не повышал, и не только дома. Помнится, размышляя вслух о выдержке, тактичном отношении к подчиненным, он заметил:

–  Командир не вправе позволить себе неуважительное отношение к солдатам. Они-то не могут ответить грубостью на грубость.

Сказанное вовсе не означает, что Александр Иванович был этаким добреньким и ласковым ко всем начальником, способным на попустительство. Чего-чего, а требовательности и принципиальности в его характере хватало. Но, никому не давая поблажек и скидок, он был, в первую очередь, требовательным к себе самому. И это давало ему моральное право так же строго спрашивать с подчиненных.

В домашних и семейных делах муж полностью полагался на меня. И всегда поддерживал мой авторитет. Как-то, будучи еще младшеклассником, Саша-маленький попытался опротестовать перед отцом мой запрет на его вечернюю прогулку. Исполнил он это весьма дипломатично, не вводя отца в курс событий, предшествовавших его наказанию.

–  Пап, можно я схожу на улицу с ребятами поиграю?

–  А мама как на это дело смотрит?

–  Ну, мама! Она же женщина и говорит, чтобы сегодня я посидел дома.

–  Вот и выполняй. В доме у нас командир - мама. Тут и я ей обязан подчиняться. Так что ты не по адресу обратился.

Муж во всем мне доверял и был спокоен за семью. Думаю, что доверие его я оправдала. Как говорят военные, тылы у него всегда были надежно прикрыты, в доме - мир и порядок, а дети нам на радость выросли хорошими, полезными для общества людьми. У обоих - любимая работа. Дочь стала искусствоведом. Сын - океанологом. Можно сказать, повторил отца, только выбрал для себя не воздушный, а водный океан.

Постепенно, с возрастом сын все больше сближался с отцом. Но я не обижалась, а радовалась этому. Плохо, когда юноша растет в окружении одних женщин. Александр Иванович все чаще брал сына с собой сначала только на рыбалку, а потом и на охоту. Иногда даже поручал ему всю подготовку к воскресному выезду за город. Я понимала, что муж очень нуждался хотя бы в кратковременной разрядке от массы дел и забот, и никогда не препятствовала таким выездам. Он был мне признателен за это.

Особенно напряженный для него период наступил в начале шестидесятых годов. Служебные обязанности заставляли его чуть ли не ежедневно мотаться на самолете между Москвой, Киевом и Феодосией, и именно в это время тяжелый недуг уложил меня в больницу.

Можно только представить себе, как приходилось разрываться Александру Ивановичу между службой, депутатскими и партийными обязанностями, оставшимися дома детьми и моей больничной палатой. Но не было дня, чтобы утром, до отлета, и вечером, по возвращении, он не пришел ко мне. Предельно измотанный и уставший, муж появлялся в палате с неизменным букетом цветов и бодрой улыбкой. Уже через неделю моя палата превратилась в оранжерею.

Я пыталась убедить его приезжать ко мне пореже:

–  Саша, ну что ты зачастил сюда? Завтра выходной, и я тебя очень прошу, съезди лучше с детьми в лес. Походите, отдохнете.

А он в ответ только улыбался:

–  Мария, как же мы можем поехать без тебя? А кто мне скажет: "Саша, посмотри, какая красивая сосна или береза стоит? Какое причудливое облако проплыло в небе?" Нет, мы уж дождемся, когда ты свою поджелудочную подлечишь, и все вместе махнем на природу.

За все время моей болезни он только один раз съездил без меня в нашу любимую Кончу-Заспу. Это было 30 марта 1962 года. В этот день меня оперировали. Когда я очнулась в реанимационной палате, у изголовья кровати стояло пять бутончиков сон-травы! Где он их отыскал в такое время года, известно только ему. Вся больница приходила смотреть, когда бутончики распустились в лиловые с серебристым отливом цветы-колокольчики.

–  Мария Кузьминична, какой же у вас муж внимательный, заботливый. Даже завидно, честное слово! - призналась мне однажды молоденькая и милая медсестра.

Что я могла ей ответить? Сказала откровенно, что думала:

–  Знаете, Леночка, я сама себе всю жизнь завидую.

–  Разве так бывает? - удивилась она.

–  Бывает, если по-настоящему любишь.

В тот 1962 год мне еще не раз довелось возвращаться в больницу. Боролась с болезнью изо всех сил. Но наступил такой момент, когда показалось, что все усилия напрасны и жизнь прожита. И тогда Саша, видимо почувствовав мое настроение, пожалуй, единственный раз повысил на меня голос:

–  Мария, не смей дурить! Никогда не думал, что ты способна на предательство. Возьми себя в руки!

А я тогда действительно была на грани жизни и смерти. Страшная, похудевшая за один месяц на 13 килограммов, не могла даже сидеть. Двенадцать суток ничего не ела и не пила. Жила на уколах. И вот после двухнедельной голодовки, услышав горький упрек мужа, я решила во что бы то ни стало переломить болезнь. Мне, потерявшей всякий интерес к еде, вдруг безумно захотелось есть. Явившийся на мой зов врач засомневался:

–  Мария Кузьминична, поджелудочная шутить не любит. Дать вам сейчас поесть - большой риск. Мы можем вас потерять.

–  От болезни то ли умру, то ли нет, еще неизвестно, а от голода точно. Хочу есть!

И врачи решили рискнуть. Принесли на блюдце граммов сто гречневой каши-размазни. Поставили блюдце мне на грудь, дали в руку чайную ложечку. Никогда в жизни не забуду восхитительного вкуса этой несоленой, сваренной на воде каши-размазни!

Ем, а про себя думаю: "А что, если действительно сама себя этой кашей на смерть обрекла?" И тут открывается дверь, и в палате появляется мой дорогой муж. Увидел мое антинаучное занятие и пришел от него прямо-таки в неописуемый восторг!