Жизнь после Жары
Шрифт:
«Боже мой, какая отвратительная пошлость… — думала она, — И зачем я здесь оказалась? Зачем лезла к нему в окно, стерегла его у высотки? Зачем выламывала дверь в его квартиру? Зачем наряжалась, красилась, завивалась? Глупо. Просто глупо…»
Салтыков кончил есть и, отвалившись от стола, усадил Оливу в кресло и положил голову ей на колени. Олива, уставшая стоять за весь день, почувствовала, как блаженство разлилось по её ногам, когда она села, а когда Салтыков положил голову ей на колени, словно электрический ток пробежал по всему её телу. Она почувствовала неукротимый трепет внизу живота, и в одну секунду забылись все горести, вся боль, все унижения, которые причинил ей Салтыков. Она любила его слепо и безрассудно, она хотела его прямо здесь, на рабочем столе, в рабочем кабинете.
— Мелкий, мелкий… подожди… не здесь же…
— Я заперла дверь на ключ...
Когда они выходили из высотки, взявшись за руки, счастью Оливы не было конца. Она была абсолютно уверена, что Салтыков проведёт с нею весь вечер, и всю ночь, и завтра, и послезавтра. И он уж не отпустит её от себя, и скажет — не уезжай, оставайся у меня, ты всегда будешь со мной. И Олива больше никуда не уедет, и останется в Архангельске навсегда...
Олива и Салтыков шли по аллеям Архангельска, он плёл ей про свою работу, про Негодяева, но Оливу уже не злило это, как прежде, и не раздражало. Она готова была сутками выслушивать хоть про ростверки свайных фундаментов и плиты перекрытия, лишь бы он никуда больше не уходил от неё.
— Что, тебе здесь очень нравится, да? — спросил Салтыков, останавливаясь и целуя её в губы.
— Да… — тихо отвечала Олива.
— С-слу-ушай, мелкий, — сказал он, — А почему бы тебе тогда не переехать сюда жить, раз тебе здесь так нравится?
— Но… ты же хочешь в Питер переехать?
— Да, я хочу уехать туда.
Олива остановилась.
— А как же я?..
«А что ты? — мысленно произнёс он, — Пристала, как банный лист…»
— Поговорим об этом потом, — вслух сказал Салтыков, заметив, что они уже пришли к дому Оливы, — Какие у тебя планы на завтра?
— То есть, как это какие?.. Ну... я не знаю... — опешила Олива, — А у тебя?..
— Мелкий, так я работаю днём, ты знаешь...
— А вечером?..
— Не знаю, мелкий. Я тебе позвоню.
— Как? Разве ты... уходишь?..
— Да, мелкий, я спать хочу, две ночи подряд не спал...
— Но ведь сейчас только семь часов!
— Всё равно, мелкий, я ужасно устал... Пойду домой...
— Хорошо, — тихо сказала Олива, садясь на скамью у подъезда, — Иди. Я тебя не держу.
Он отошёл на пару шагов, но, обернувшись, увидел, что она по-прежнему сидит на скамье. Олива сидела, понурив голову, такая жалкая и одинокая, что у Салтыкова в душе шевельнулось что-то, и заставило его вернуться.
— Мелкий, ты тоже иди к себе домой. Не сиди долго, ладно?
Олива молча продолжала сидеть на скамье. Он погладил её по волосам и пошёл, не оборачиваясь. Пройдя спокойно шагов десять, сорвался на бег и побежал от неё как подорванный…
Она же продолжала сидеть на скамье и долго неподвижно смотрела ему вслед.
Глава 56
Дверь открыл Ярпен. Олива молча скинула ботинки в коридоре и, так же молча пройдя в спальню, рухнула на постель.
— Ну как? — спросил Ярпен, присаживаясь рядом с ней и осторожно поднимая с её лица волосы.
— Плохо... Я ненавижу сама себя...
— Но ты довольна, что с ним встретилась?
— И да, и нет... Он ушёл... А я опять почувствовала себя использованной туалетной бумагой... Он может делать со мной всё что хочет... А мне... мне не за что уважать себя...
— Олив, но ведь ты сама внушила себе это. Как сама себя поставишь, так и будет, — сказал Ярпен, — Надо быть сильной.
— Кроме того, он не любит тебя, — добавила Никки, — Он прятался от тебя в Питере. Он не видел тебя полгода, и даже не захотел провести с тобой остаток вечера!
— Он сказал, что устал и хочет спать...
Эсэмэска Салтыкова прервала все их разговоры. Дрожащими пальцами Олива вскрыла её, но там было всего три слова: «Мелкий, чё делаешь?»
— А ты говоришь — спит, — сказала Никки, — Кабы спал, так не писал бы тебе, наверное, этих глупых эсэмэсок...
— Не отвечай, — Ярпен отнял у Оливы телефон, — Имей хоть каплю гордости. Он же тебя ни во что не ставит, неужели ты не видишь?!
— Отдай!
— Не отдам, — твёрдо сказал он, — Или отдам, но при условии, что ты не будешь ему ничего отвечать.
Внезапно зазвонил телефон Никки. Это был Салтыков.
— Будешь с ним разговаривать? — спросила она.
Олива молча взяла трубку.
— Алло, мелкий. Чё делаешь?
— Ничего, — коротко выдохнула Олива, ёжась под пристальным взглядом Ярпена.
— А почему не отвечаешь?
— Ты же спать собирался...
— Да вот, не спится чего-то. Разволновался...
— Так может тогда мы... встретимся?.. — робко прошептала Олива.
— Нет, мелкий, я тут решил ещё поработать...
— Понятно. Пока, — сказала она и нажала на отбой.
На следующий день погода выдалась пасмурная, и Никки объявила для всех банный день. С утра мылись, стирались, меняли постельное бельё. Олива провела в ванной два часа, дважды намылив голову и тело и трижды вычистив зубы. Все прекрасно понимали, для кого она так намывается, также понимали, что зря она это делает, и друзьям всё это наблюдать было грустно и больно.
Между тем, стрелки часов незаметно подбирались к пяти. Оливу охватило волнение. Она подошла к зеркалу и стала собираться...
У Оливы в глазах стояли слёзы, когда она их красила. Минута — и они ручьём потекли на щёки, смазали тушь и пудру. Не смей реветь, ты сейчас не должна реветь, убеждала она себя, ты должна выглядеть так хорошо как никогда. И всё-таки Олива не могла заставить себя перестать реветь, ибо тому, для кого она так тщательно наряжалась, было всё равно. Она знала, что Салтыков не позвонит.
Четыре. Полпятого. Без двадцати пять.
Он не позвонил.
Олива не выдержала и написала ему эсэмэску: «Ты где?»
Ответа не последовало.
— Куда ты собираешься, Олив? — спросил её Ярпен, подходя к зеркалу сзади.
Она ничего не ответила и яростно вонзила расчёску в свои пышные кудри.
— Олив, — он взял её за руку, — Давай сядем и поговорим.
Она послушно села на кушетку рядом с Ярпеном.
— Ты собираешься к нему, я знаю, — сказал Ярпен, глядя ей в глаза, — Олив. Я знаю, это тяжело. Но ты не должна…