Чтение онлайн

Из приезда врачей ничего не вышло. Я надеялась, что соберется вся семья, по крайней мере старшие, и вместе с докторами обсудят, как оградить отца от постоянных волнений. Нельзя же было оставить 82-летнего старика одного, на произвол судьбы с его страданиями!

Но врачи уехали, и я снова почувствовала полное одиночество и беспомощность!

Должно быть, мать подозревала о существовании завещания. Она вызвала брата Андрея, и мы со страхом ждали его приезда.

– Ты вот все огорчаешься, - сказал мне как-то отец, - а я так хочу смерти, - это единственное избавление. Мне так тяжело! А вот теперь еще, кроме Льва Львовича, Андрей Львович... Хочу еще сказать тебе, что мне все чаще и чаще приходит в голову, что нам надо с тобой уехать куда-нибудь. Тут такие серьезные мысли, приближение смерти, не до любезностей и притворства. Ах, какая это все фальшь, какая фальшь!
– вдруг воскликнул он.

В другой раз отец сказал невестке Ольге:

– Странная вещь, даже смешно говорить: ведь если бы только Софья Андреевна на одну минуту сознала себя виноватой, все было бы хорошо и как ей легко бы стало. А выходит, наоборот, вот уже тридцать лет, и чем дальше, тем хуже, все ее старания направлены на то, чтобы оправдать, обелить себя и осудить других.

– Что это, болезнь, пап?, или распущенность?
– спросила Ольга.

– Распущенность, распущенность, - сказал отец.
– Отсутствие всякого сдерживающего начала, кроме общественного мнения.

Приезжал Миша с семьей. Он скоро уехал, а семья его осталась. Я много говорила с его женой, она разумная и все поняла. Какие прекрасные жены у моих братьев! Недаром один раз брат Миша глубокомысленно изрек: "В одном мы несомненно лучше своих жен". "В чем же?" - спросила его.
– "У нас вкус гораздо лучше".

Я удивлялась отношению Миши к воле отца. Не все ли равно, есть ли юридическое завещание, если всем нам прекрасно известно желание отца, не раз выраженное им и устно и письменно? Неужели может подняться вопрос о том, исполнить ли отцовскую волю или нет?

Жена брата со мной вполне соглашалась и говорила, что Миша действовал под влиянием матери.

Через несколько дней приехал брат Андрей. Он только что получил письмо от Тани, писавшей ему о положении в Ясной Поляне и уговаривавшей его не подливать масла в огонь, помнить, что мать больная, что надо жалеть отца.

Когда я пришла в канцелярию, Андрей сидел там взбешенный.

– Какое идиотское письмо от Тани, - сказал он.
– Я с начала до конца не согласен с ним.

– Почему же?
– спросила я.

– Во-первых, я не считаю мам? больной, позвали каких-то жидов, они черт знает что наврали, а вы рады, это вам на руку. "Ненависть несвойственна людям", процитировал он из письма.
– А пап? со своим непротивлением только и делает, что ненавидит и делает зло людям.

– Что ты, что ты говоришь, Андрюша!
– с возмущением сказала я.
– Когда же он кого обидел?!

– Только это и делает! Недаром восстановил против себя всех своих сыновей, а на меня, каждый раз, как я бываю, непременно разозлится.

– Это неправда! Если он и не одобряет твоих поступков, ты сам в этом виноват!

– Плевать мне на мнение выжившего из ума старика! Все порядочные люди одобряют мои поступки. А он, как злая собака, постоянно на всех огрызается! закричал Андрей.

– Андрюша, - сказала я, едва выговаривая слова, так сильно сперло мне дыхание.
– Я здесь занимаюсь, тут моя рабочая комната, уйди, пожалуйста. Ты говоришь такие вещи, которые я не могу слушать!

– Молчи!
– заревел он.
– Не смей мне делать замечаний! Вы все здесь с ума сошли, вот вам и не нравятся суждения здравого человека.

Долго после его ухода у меня сильно билось сердце.

За обедом мам? разговаривала с сыновьями. Разговор сначала шел о раздаче семян крестьянам. Мам? говорила, что трудно выбрать самых бедных.

– Я самый бедный, - сказал Лев, - и мне хотелось бы получить девять пудов ржи.

Потом разговор перекинулся на театры, балеты, цирки, платья, обсуждался способ уничтожения морщин. Отец сидел, не проронив ни слова.

27 июля был памятный и очень тяжелый для меня день. Не успела я утром напиться кофе, как меня позвал Андрей, а когда я поднялась до половины лестницы, стал звать Лев.

– Ну иди, иди к Леве, - сказал Андрей, - а я потом с тобой поговорю.

Я пошла к Леве.

– Видишь ли, - начал Лева, - мам? вчера слышала, что Булгаков говорил о каком-то документе, и она решила, что это завещание, и опять очень взволновалась. Скажи, есть у пап? завещание?

Не успел он закончить фразы, как вошел Андрей и они долго меня пытали, нет ли у отца какого-нибудь завещания?

Я сказала, что для меня немыслимо при жизни отца думать о его смерти и говорить о завещании, а потому я отвечать отказываюсь.

– Да ты только скажи: есть или нет завещание?
– допытывались они.

Долго они меня мучили и не отпускали. Наконец я решительно заявила, что дальше говорить об этом не хочу и не буду.

Я ушла к отцу в кабинет предупредить его и сговориться насчет ответов братьям. В то время, как я рассказывала ему про свой разговор с братьями, за дверью послышались шаги. Я отворила дверь в гостиную и оказалась лицом к лицу с Андреем. Он вошел.

– Пап?, мне нужно с тобой поговорить.

– Говори, что такое?

– Я бы хотел без Саши!

– Нет, пускай она останется, у меня нет от нее секретов, - сказал отец.

– Так вот видишь ли, пап?, - начал Андрей чрезвычайно неуверенно, - у нас в семье разные неприятности, мам? волнуется, и мы хотели у тебя спросить, есть ли у тебя какое-нибудь завещание?

– Я не считаю себя обязанным тебе отвечать, - с несвойственной ему твердостью сказал отец.

– А-а-а-а! Так ты отвечать не хочешь?

– Не хочу.

Андрей встал.

– Это другое дело!
– и вышел, хлопнув дверью.

– Ооох! О-о-о-ох!
– простонал отец.
– Боже мой! Боже мой!

Встретив меня на лестнице, Андрей крикнул:

– Чего ты там торчала у своего сумасшедшего отца!

На другое утро братья опять пытали меня. Я так же упорно отказывалась им отвечать. А вечером мне предстояло новое испытание. Мать близко, близко подошла ко мне и, глядя на меня в упор, спросила:

– Саша, ты когда-нибудь лжешь?

– Стараюсь не лгать.

– Так скажи мне: есть завещание у пап? или нет?