Чтение онлайн

– Нет, потом. Я должен привести себя в порядок.

И когда я вопросительно взглянула на него, прибавил:

– Да, да, оказывается Лева хочет здесь поселиться, а он мне очень, очень тяжел. Я должен приготовиться, чтобы перенести это, как нужно. Надо крепиться...

Как-то раз Дима Чертков просил отца разъяснить ему некоторые изречения.

– Что именно его заинтересовало?
– спросила мам?.

– Да одно изречение, более серьезное, я не помню, - сказал отец, - а другое менее важное.

– Какое же?
– настойчиво переспросила мам?.

– Он спрашивал об изречении в "Круге чтения": "Кувшин падает на камень горе кувшину, камень падает на кувшин - опять горе кувшину". А значит это, по-моему, то, что в борьбе чем грубее человек, тем сильнее, могущественнее, тем вернее победит.

– Ну, это совсем неправильно, - сказала мам?, - чье это изречение?

– Китайское.

– Дикие люди, - сказала она.

А вечером, когда я по обыкновению вошла к отцу проститься, он сказал мне:

– Саша, а ведь мам? прекрасно поняла изречение о кувшине и приняла это на свой счет.

Отец засмеялся.

Здоровье отца с каждым днем слабело. Я чувствовала, что он едва держится. Кувшин неминуемо должен был разбиться.

По предписанию врачей необходимо было разлучить родителей, и мы с Таней решили увезти отца в Кочеты. Но мать начала плакать, умоляла взять ее с собой, говорила, что она совсем больна. До самой ночи она мучила отца, спрашивая, хочет ли он, чтобы она ехала.

– Да делай, как хочешь, Соня, - отвечал он.

На утро она собралась вместе с нами.

– Как все глупо, - говорил отец грустным, слабым голосом, - к чему наша поездка, если мам? едет с нами. Я не выспался, мне нездоровится...

Мне было ясно, что, если бы отец мог быть твердым и настойчивым, состояние матери, будь то болезнь или нет, несомненно улучшилось бы. Каждый раз, как он решительно отказывался исполнять ее требования, она покорялась и успокаивалась. Но горе было в том, что отец, по свойствам своего характера, по своей мягкости, всегда уступал. И чем больше он уступал, тем требовательнее становилась она.

Сколько раз мне приходила в голову сказка "О рыбаке и рыбке". Я даже как-то сказал об этом отцу.

– Это правда, правда, - сказал он мне грустно.

Накануне Чертков получил известие из Министерства внутренних дел, что ему разрешено остаться в Тульской губернии. В Телятинках все ликовали - бабушка, Анна Константиновна, Ольга с детьми, сам Вл.Гр. Известие это скрыли от матери, чтобы перед отъездом не вызвать бури и не отравить поездку отцу.

Для нас с Таней это известие было большим успокоением. Сознание, что мать и братья могли снова повредить Черткову, было невыносимо! Незадолго до этого мы писали другу нашей семьи О. с просьбой переговорить о Черткове со Столыпиным и предупредить его, что если будут какие-либо просьбы со стороны матери о высылке Черткова, их надо рассматривать как следствие болезненного состояния. О. передал нашу просьбу Столыпину.

Кроме того, мать Вл.Гр., близкая ко двору, написала письмо императрице Марии Федоровне. За неделю до нашего отъезда в Кочеты у меня произошел следующий разговор со старушкой Чертковой.

– Я думаю, - сказала я Елизавете Ивановне, - что вы поможете своему сыну оправдаться перед правительством и остаться здесь жить. И если вы, моя сестра и я сделаем все, чтобы защитить вашего сына, может быть, нам это и удастся.

– Я буду с вами также откровенна, - сказала Елизавета Ивановна, - на этих днях я начала письмо императрице Марии Федоровне, но когда дошла до несправедливых нападок вашей матери, я не могла продолжать. Мне казалось, что это чудовищно! Теперь, раз вы меня поощрили, я кончу это письмо, кончу нынче же!

В Кочеты мы ехали хорошо. В вагоне было два отделения, в одном сидел отец, в другом все остальные. Он прочел письма, выпил кофе и задремал. Он был так слаб, что я боялась за него.

Приехали к семи часам вечера. Отец очень устал. Ночью, когда он пошел спать и мам? вышла из его комнаты, я понесла ему дневники - маленький, интимный, и большой. А он уже шел мне навстречу:

– Дай дневники!

Он взял их у меня и повернул обратно. За его спиной стояла мам?. Увидав ее, он отдал мне большой дневник, но тотчас же вернулся и взял его обратно. Мам? пошла за ним. Я слышала, как она спросила:

– Ты от меня прячешь дневники?

– Да, от тебя, - сказал отец.

– Я все-таки жена...

Дальше я не слыхала.

Этот инцидент послужил поводом для волнения на целый день, но Таня так решительно настаивала, чтобы мам? ни с кем не говорила о волнующих ее вопросах, что постепенно мам? стала успокаиваться, как вдруг в руки ей попала газета с сообщением, что Черткову разрешено остаться в Тульской губернии.

Мам? вдруг громко вскрикнула:

– Вот мой смертный приговор!

Весь остальной день она волновалась, писала Столыпину письмо, ужасное, по словам Михаила Сергеевича.

– Я убью Черткова!
– кричала она.
– Подкуплю его отравить! Или он, или я!

Потом приехал Сережа с графом Дмитрием Адамовичем Олсуфьевым, и она несколько успокоилась.

На другой день после приезда, за обедом, отец рассказывал о разграблении озерскими мужиками монополии. На отца эта история произвела громадное впечатление. Ехал возчик с целым полком водки. По дороге около деревни Озерок повозка сломалась. Возчик остановился, собрались крестьяне. Воспользовавшись тем, что возчик был пьян, мужики постепенно растаскивали водку и в конце концов разграбили все и перепились.

Крестьянам предстояло жестокое наказание. Это особенно волновало отца и он хлопотал за них, писал присяжному поверенному Гольденблату, всегда охотно соглашавшемуся по просьбе отца защищать крестьян.

Вечером все играли в разные игры с детьми - Танечкой и Микой, сыном Левы Сухотина. Потом дети пели и плясали. Дедушка и бабушка смеялись не меньше нашего.

Я любила смех мам?. Она смеялась беззвучно, трясясь всем телом и, точно конфузясь своего смеха, закрывала рот рукой. В этот вечер она была такая жалкая, кроткая и милая. Как бы мы любили ее, если бы она могла быть всегда такой.

На другой день вечером мы пошли большой компанией в школу смотреть представление Чеховского "Злоумышленника" и волшебный фонарь. На дворе было темно, хоть глаза выколи, под ногами непролазная грязь, Таня освещала путь фонарем. Мать взяла отца под руку, но он сам насилу шел и, споткнувшись, оставил ее руку и пошел один.

Школа была битком набита, много было детей. Мальчики играли хорошо. Отец смеялся до слез. Затем шли долгие и утомительные приготовления к фонарю.

Показывали жизнь Сергия Радонежского. Стоя около полотна, учитель, заикаясь и робея из-за присутствия гостей и главным образом отца, рассказывал, как Сергий Радонежский после пророчества монаха чудом научился читать и писать.