Чтение онлайн

Отец встал.

– Я сейчас пойду, - сказал он, но раздумал и опять сел, а через несколько минут решительно встал и пошел к выходу.

– Какой дребеденью набивают голову! Ужасно! Ужасно!

За ним вышли мам?, Таня, О., Сережа, Душан Петрович и я.

Как-то на днях отец застал меня во время спора с учителем Иваном Михайловичем. Тогда он ничего не сказал, но сегодня спросил меня:

– О чем ты так горячо спорила с Иваном Михайловичем?

– О православной вере, - сказала я, - он мне сказал, что церковь освящает только хорошее. А я спросила его: а война? Смертная казнь? Кто же их освящает, как не церковь?

– Неужели он защищает смертную казнь?

– Он считает это печальной необходимостью.

– Ай, ай, ай, - застонал отец, - ай, ай, ай!

И долго он не мог успокоиться, все качал головой и охал.

Но хотя жизнь наша протекала более спокойно, чем в Ясной Поляне, отец все время был грустен. Он чувствовал, что мать находится в том же нервном состоянии, что она сдерживается только благодаря тому, что находится в чужом доме. Она продолжала всем рассказывать, что Чертков хочет разлучить ее со Львом Николаевичем, что Лев Николаевич находится под его влиянием и что он хочет передать все свои писания в общую пользу. Граф О. выслушал жалобы матери, но отнесся к ней как к больной, не придавая значения ее словам.

– Что, Лев Николаевич, не хочется вам за границу?
– спросил вдруг Дмитрий Адамович.

– Нет, никуда не хочется. А вот за настоящую, большую границу слишком часто хочется!
– и грустно улыбнулся.

Я с ужасом думала о возвращении в Ясную Поляну. Как всегда, когда атмосфера прояснялась, отец усиленно начинал работать. Однажды, когда я вошла к нему с письмами, он сказал:

– Ну, Саша, ты все просишь работы, скоро я тебе ее дам... Вот все хожу и думаю.

В этот же день после обеда он позвал детей, Мику и Таню, к себе в комнату и рассказал им сказочку. Я записала ее, сидя под окном, чтобы не мешать ему своим присутствием.

"Были две сестры, у них были дети: у одной девочка Соня, у другой мальчик Петя. Поехали раз сестры в гости, а детей послали вперед с няней. По дороге случилось несчастье. Сломалось колесо, ехать дальше нельзя. Тут деревня. Крестьяне говорят: мы починим. Нечего делать. Пошли дети с няней в избу. Видят, в избе девочка и женщина. Девочка худая, платье на ней рваное, плачет. Соня и Петя спрашивают женщину: почему она плачет?
– А оттого плачет, что ей молока хочется, а у нее нет! А няня и говорит Соне и Пете: я вас покормлю, пейте молоко! А Соня и говорит: я не стану пить молока, дай девочке. Няня стала говорить: как можно, пейте молоко!
– Но Соня и Петя опять сказали: мы не станем, если ты не дашь девочке!
– Тогда няня дала девочке, потом пришел еще мальчик. Опять Соня и Петя говорят: мы не будем пить, отдай, няня, молоко мальчику!
– Потом Петя и говорит: почему это у нас всего много, а у них ничего нет?
– Няня говорит: так Бог велел!
– А Соня говорит: неправда! Если Бог так сделал, так этот Бог злой, злой, не буду ему молиться.
– Если Бог так сделал, не хотим такому Богу молиться!
– сказал Петя. И вдруг они слышат голос с печки. Там старый старичок лежал.
– Умница, ты говоришь, что Бог злой. Он велел любить всех людей. А уж это люди так устроили!
– А зачем они так устроили, - спросила Соня, - что у одних много, а у других нет?
– А Петя говорит: я, когда выросту большой, сделаю так, чтобы у всех было поровну.
– А старик говорит: ну смотрите, сделайте так, дети, помогай вам Бог!

А сделали ли они так - не знаю".

– Поняли, дети?
– спросил отец.

– Да, да!

– Ну, пойте теперь!

И все, начиная с дедушки, запели "Птичка Божия не знает"...

– Ну, а конфетку вам можно?
– спросил дедушка.

– Мы у мамы спросим!
– и побежали.

Когда отец встретил Леву Сухотина, он, смеясь, сказал ему:

– Ну, Левочка, я вашему сыну социалистическую сказку рассказал!

Отца не переставая занимал вопрос, в какой форме можно было заронить в детях интерес к нравственным вопросам. На другое утро он спросил, поняли ли дети его сказку? Мика не понял, а Таня рассказала мне сказку с начала и до конца, и когда подошла к месту, где дети отказались от молока, она говорила чуть слышно, и мне показалось, что она вот-вот расплачется. Я рассказала об этом отцу, он был, видимо, тронут.

Брат Лев вызвал мать в Ясную Поляну. Это снова привело ее в нервное состояние. Она плакала, осуждала отца за эгоизм, жаловалась, что он отпускает ее одну.

Чтобы успокоить отца, я вызвалась проводить мать до Ясной Поляны. Отец благодарил меня, а Таня уверяла, что я совершаю подвиг.

Мы прожили несколько дней в Ясной. Без отца мам? была гораздо спокойнее. Но как только вернулись в Кочеты, она снова впала в нервное состояние. Малейший повод выбивал ее из равновесия. Приехал киносъемщик от фирмы Дранкова и добивался возможности снять отца. Этого было достаточно, чтобы взволновать мам?. Она во что бы то ни стало желала сняться вместе с отцом и вкладывала в это желание столько страстности, столько беспокойства, точно для нее это было вопросом жизни или смерти.

– В какой-то газете напечатано, - говорила она, - что Толстой развелся с женой! Так пусть все видят теперь, что это неправда!

Во время съемки она несколько раз умоляла отца посмотреть на нее.

С каждым днем она все настойчивее требовала, чтобы отец возвращался в Ясную Поляну. Она страдала невралгией, отказывалась обедать. Стоило только отцу войти в комнату, как она начинала метаться по постели, стонать, охать. При всей своей кротости Душан Петрович подозревал, что мать преувеличивала свои страдания.

Так продолжалось с неделю. Один раз, когда отец уехал верхом, мать в состоянии крайнего возбуждения побежала в сад. Вернувшись, отец не лег отдыхать, а пошел искать ее, но не нашел и просил Душана Петровича пойти за ней. Ее отыскал Михаил Сергеевич на скамеечке около пруда, и Душан Петрович оказался невольным свидетелем их разговора. Они кричали так, что слышно было на деревне.

– Я никогда не видал этого спокойного человека в состоянии такого гнева! сказал Душан Петрович.

Михаил Сергеевич кричал, что если мать тотчас же не прекратит своих комедий, то Лев Николаевич непременно от нее уедет и он - Михаил Сергеевич, и Таня, и все будут на этом настаивать.

– Слава ваша, жены Толстого, рухнет! Толстой сбежал от жены, отравившей ему жизнь!

– Я напишу в газеты, я оправдаюсь!
– возражала мать.

– Нет, уж оправдаться тут нельзя. Ушел и ушел. На восемьдесят втором году так себе, здорово живешь, не уезжают от жены!

Михаил Сергеевич говорил, что теперь уже никто не верит ее душевной болезни.

– Нет, я действительно больна!
– защищалась мать.

– А если вы больны, то исполните предписания докторов, разъезжайтесь со Львом Николаевичем, иначе придется ему уйти от вас, вот увидите!

– А я тогда напечатаю предсмертное письмо в газеты о том, что он делал, а сама отравлюсь и осрамлю его на всю Россию.

– Да никто вам не поверит, никто не поверит!
– вне себя кричал Михаил Сергеевич.

Наконец, мать как будто успокоилась и вернулась домой. Но вечером снова стала требовать, чтобы отец ехал с ней домой, по крайней мере назначил бы день отъезда. Но отец ответил, что он не мальчишка и что жалеет, что раньше давал ей какие-то обещания, а теперь уступать ей ни в чем не будет.

И мать смягчилась, стала просить прощения, сказала, что отдаст ему все его обещания назад.

Двенадцатого сентября мам? одна уехала в Ясную Поляну. Десять дней мы жили спокойно в Кочетах, отдыхая от всего пережитого. Отец работал. За эти дни он получил много интересных, глубоко взволновавших его известий: книгу Купчинского против войны, письмо Николаева о сыне, собирающемся отказаться от военной службы, письмо Булгакова, который также решил вместе с Сережей Булыгиным не идти в солдаты и, наконец, описание мучений отказавшегося Кудрина.