Чтение онлайн

"Знают ли все эти люди, - думала я, - что отец сам терпит не меньшие мучения, чем они? Несет величайший подвиг любви, как сказала Таня?"

В моем сердце не было смирения, а был ужас и отчаяние. Сережа уехал в свое Никольское-Вяземкое, Таня останется в Кочетах, на помощь остальных братьев надеяться нечего, а мы с отцом снова возвращаемся в Ясную Поляну. "Не выдержит отец, умрет", - думала я с тоской.

Последний месяц в Ясной Поляне

На станцию за нами выслали две пролетки. Отец всю дорогу молчал. Вдруг в темноте показался силуэт верхового.

– Иван, что такое?

– А это черкеса графиня прислали с факелом.

Ночь была звездная, светлая, и без факела дорога хорошо видна.

– Не нужно зажигать!
– крикнул Иван.
– Ступай вперед, вели мужикам дорогу давать!

По шоссе тянулись бесконечные подводы на базар в Тулу. Черкес крупной рысью выехал вперед.

– Правее, правее, черти, иль не слышите!
– орал он диким голосом на мужиков.

Дома мам? с страдальческим видом встретила нас на лестнице. За чаем она вздыхала, охала, все как и прежде.

– Она очень плоха, - шепнул мне отец, когда мы на минуту остались одни.

Да, она была очень плоха: обвиняла отца, что он не приехал к ее именинам, бранила его старым эгоистом, эпикурейцем, который живет только там, где ему приятно, не думая о ней.

– Не могу видеть его старой, согнутой фигуры, - сказала она мне.
– Он мне так противен, так противен...

Слезы подступали у меня к горлу.

23 сентября был свадебный день. Мам? вышла из своей комнаты нарядная, в белом шелковом платье, к завтраку подали шоколад, все по-праздничному, и только в душах наших было темно и мрачно. Когда я вошла к отцу в кабинет, я заметила, что на стене нет ни моего портрета с отцом, ни Черткова с внуком Илюшей. Оказалось, мам? их сняла и на их место повесила свой портрет.

После завтрака мам? стала готовить экран, чтобы сняться вместе с отцом. Она очень волновалась, не знала, согласится ли он, так как недавно он дал ей обещание, что для Черткова сниматься больше не будет. Отцу было тяжело, но, во избежание слез и разговоров, он согласился. Портрет не вышел. На другой день мам? потребовала, чтобы отец снялся с ней на дворе. Было холодно, дул сильный ветер, мам? надела белое, шелковое платье и позвала отца. Я просила его надеть пальто и шляпу, но он отмахнулся от меня и пошел раздетый, с непокрытой головой. Он мрачно стал рядом с матерью, заткнув руки за пояс. Старушка Шмидт наблюдала из окна эту сцену, ахала и возмущалась. Мать хотела повернуть лицо отца к себе, но ей это не удалось. Отец стоял как столб.

Все кипело во мне от возмущения, от страха, что отец простудится, я не выдержала и стала громко высказывать свои чувства. Я не помнила, что я говорила, но Мария Александровна все старалась успокоить меня.

– Что ты, Саша, так кричишь?

Я не заметила, как вошел отец. Я повторила ему все, что только что говорила.

– Ты ради матери, которая делает тебе столько зла, пожертвовал другом, дочерью, - кричала я, - ведь я не сама повесила свой портрет у тебя в комнате, ты повесил его, а теперь не решаешься взять его обратно!

Эх, больно мне, больно до слез вспоминать эту дикую, безобразную вспышку! Дорого бы я дала, чтобы этого никогда не было!

Отец покачал головой:

– Ты уподобляешься ей, - сказал он мне и вышел.

Целый день я не была у него. Было стыдно, стыдно...

За обедом мать говорила, что пошлет сегодняшние фотографии в "Русское слово". Все молчали.

Вечером я по обыкновению сидела и писала в "ремингтонной". На сердце лежал тяжелый, тяжелый камень. Звонок. Мне было стыдно идти к отцу, я послала Булгакова. Через минуту опять звонок. Я опять не пошла. Булгаков вернулся и сказал, что отец спрашивает: почему Саша не идет?

Я пошла.

– Саша, я хочу тебе продиктовать письмо.

– Хорошо.

Я взяла карандаш, бумагу и приготовилась писать. А в душе было желание броситься целовать ему руки и просить прощения. В горле стояли слезы, и я не могла произнести ни слова.

– Не нужно мне твоей стенографии, не нужно!
– вдруг со слезами в голосе глухо сказал отец и, упав лицом на ручку кресла, зарыдал.

– Прости меня, прости!
– я бросилась целовать его лоб, плечи, руки. Прости!

Долго мы оба плакали. Когда он стал мне диктовать, я сквозь слезы едва разбирала стенографические значки. Наконец, мы кончили.

– Прости, - повторила я снова, - прости меня!

– Я уже все забыл, - сказал он.

Наутро, когда я пришла к отцу, мне бросился в глаза мой портрет, висящий на прежнем месте. Мне стало страшно, что из-за этого снова выйдет история. Все то, что вчера было так мучительно, сегодня переболело и не причиняло страданий, я только думала о его спокойствии.

– Пап?, - сказала я, - я хотела тебя просить снять мой портрет. А то как бы не вышло чего. Мне теперь все равно!

– Нет, нет, я делаю это не для тебя, а для себя. Пожалуйста, помоги мне перевесить все по-старому! Где здесь висел Чертков?

Я показала. Когда мы повесили портреты на старые места, он сказал:

– Вот теперь хорошо!

Я решила на один день съездить в Таптыково повидать Ольгу с детьми. Варвара Михайловна собралась со мной. Я простилась с отцом и взяла слово с Марии Александровны, которая гостила у нас, известить меня, если что случится.

У Ольги мы провели весь день. Часов около девяти сидели пили чай. Вошла горничная.

– Александра Львовна! Вам из Ясной Поляны письмо!

Сердце упало. Разрываю конверт - письмо от Марии Александровны. Она просит немедленно приехать. Мам? в ужасном состоянии, Мария Александровна боится за здоровье отца.

Меня затрясло, как в лихорадке. Я попросила поскорее позвать кучера.

– Ехать никак нельзя, - сказал кучер Иван.
– Грязь, темень, экипаж сломаем! Разве только по каменной дороге через Тулу.

Через Тулу 25 верст.

– Запрягай скорей! Поедем на Тулу!

Приехали мы около двенадцати часов ночи. Мария Александровна встретила нас на крыльце и рассказала, что после нашего отъезда мам? вошла в кабинет и, увидав висящие на прежних местах портреты, стала стрелять в них из пугача и разорвала портрет Черткова на мелкие куски. Мария Александровна испугалась и послала за нами.

– Сумасшедшие дуры, зачем вы прилетели!
– закричала на нас мать.

Она бранила, упрекала нас и бедную старушку Шмидт за то, что она дала нам знать. Она заявила Варваре Михайловне, что завтра же утром она может убираться куда ей угодно.

– Я тебя вышвырну из дома, как вышвырнула Черткова!
– кричала она мне.

Все дрожало во мне, но, к счастью, у меня хватило сил сдержаться.

Я дошла уже до полного отчаяния. Не было выхода из положения! Я вошла к отцу в кабинет, был первый час ночи. Он еще не раздевался, сидел у себя в кресле.