Чтение онлайн

Сняв в поселке совершенно пустую комнату для ночлега, родители решили неделю провести с нами на почти безлюдном пляже у ласкового моря. Таня старалась держаться в тени, а меня на третий день хватил солнечный удар. Пришлось отлеживаться в затененной комнате. Мама и врач лечили меня, но окреп я только через несколько дней, когда было пора уезжать. Папа так и не имел возможности научить меня плавать по-настоящему. Несмотря на это я вместе со всеми был в восторге от этого путешествия.

На следующее лето после восьмого класса по инициативе папы его земляк, заведовавший большим продовольственным складом неподалеку от города, зачислил меня временным разнорабочим склада. Занимался разгрузкой и погрузкой бочек и ящиков с разными видами продовольствия, перевозившимися автомашинами и подводами. Но большую часть времени транспорта не было, и я читал принесенные с собой книги. Заведующий объяснил, что уносить продовольствие нельзя, а поесть вдоволь соленой рыбы или другой снеди из разбитой тары не возбраняется. Однако было так жарко, что ничего соленого или копченого не хотелось. Выдержал только месяц и заработал так мало, что и не помню сколько. Эта работа никак не походила на то, о чем писал Г. Форд и высмеивал Ч. Чаплин. Удивлялся, а позже пришлось узнать, что подобных рабочих мест у нас множество.

Стержнем деятельности наших родителей, моей, Лены, а затем и Тани в те годы являлась школа. Ей принадлежала решающая роль в приобщении всех нас к советско-коммунистическим ценностям, в социализации семьи. И отношение к нам большинства окружающих в основном зависело от работы родителей и нашей учебы.

Мы жили на виду у соседей – семей различных рабочих и служащих. Они уважительно называли маму, хотя она была моложе многих из них, по отчеству – «Гавриливной», иногда занимали для нее очередь в магазине или пропускали перед собой. С почтением относились к отцу, хотя их не могла не смущать его отрешенность от быта.

Судя по слышанным разговорам и встречам родителей с сослуживцами, их взаимоотношения были уважительными, а с некоторыми – дружескими. Отец и мать были очень огорчены, когда молодой умный и обаятельный учитель по приглашению своих чеченских друзей поехал на свадьбу в аул и там был убит просто ради крови, необходимой, чтобы убийца считался джигитом. В школе почти не было учителей с дореволюционными дипломами. Преобладали питомцы гимназий, ставшие преподавателями и повышавшие свою квалификацию заочно в советское время. А во второй половине 30-х годов появились и выпускники советских вузов.

Многие ученики надолго запоминали своих учителей «СКр» и «МКр», как за глаза называли моих родителей по их росчеркам в дневниках. Окончившие нашу школу, получившие профессию и начавшие работать выпускники постепенно пополняли уважающий моих родителей слой местного населения. Некоторые уехавшие на учебу в другие города присылали им теплые письма.

Что бы ни писали сейчас о советской школе, она в различные периоды была разной, но всегда использовалась властью для подготовки подрастающих поколений к решению выдвигаемых ею задач. Соответственно корректировалось обучение.

В годы моей учебы в школе преподавание естествознания, физики, химии, математики было важно для подготовки необходимых стране специалистов. В их изучении более всего проявлялись способности и склонности учащихся.

Я увлекался то биологией, то химией, то алгеброй, которые преподавались родителями. Очень привлекали меня физика и астрономия, эти предметы преподавал нам молодой, увлеченный ими В.С. Морозов. И я тоже с увлечением читал занимательные научно-популярные книги и журналы, усиливавшие мой интерес к научным знаниям и постижению нового. Сделать выбор будущей специальности еще не решался, но, узнав из публикаций об Украинском физико-техническом институте в Харькове, занимавшимся изучением атомов, счел его наиболее интересным для продолжения образования после школы.

Многие одноклассники с интересом относилось к истории, географии, литературе и замечали существенные изменения в их преподавании. В пяти первых классах нам внушали классовый подход и солидарность пролетариев и других трудящихся всех стран против капиталистов и империализма и негативное отношение к любым деятелям российского прошлого. В старших классах мы, не догадываясь о причинах, заметили, что в преподавании истории отрицательное отношение к царской России было несколько смягчено признанием величия и исторических заслуг некоторых властителей и деятелей: Александра Невского, Ивана Грозного, Петра I, А. Суворова, М. Кутузова и других. Но героическими предшественниками большевиков считались только враги и обличители царизма и его сатрапов – от Разина, Пугачева и Радищева до Герцена, декабристов и террористов-народовольцев.

Когда появился краткий курс «Истории ВКП(б)», мы были еще малы для его изучения, но все преподавание истории отечественной и зарубежных стран было ориентировано на него. Учителя добивались усвоения нами не только величия Октябрьской революции как начала перехода к коммунизму во всем мире, но и уяснения ведущей роли СССР в этом процессе. Доказательством служили успехи СССР, закрепленные недавно принятой «сталинской» Конституцией. Она изучалась особо: мы усваивали, что все записанные в ней права и свободы следует использовать только в интересах социализма под руководством ВКП(б). В преподавании географии роль СССР подкреплялась изучением достижений пятилеток и противоречий капиталистического окружения. Сообщения о событиях в Абиссинии, Китае, Испании, о мировом экономическом кризисе и начале новой мировой войны трактовались как свидетельства приближения к победе социализма во всем мире.

Под руководством присланных в нашу школу молодых (окончивших МИФЛИ) учителей А.В. Истратова и Р.С. Бирюлева мы писали рефераты, выступали с докладами, доказывающими усвоение нами новейших идейно-политических установок. А информации о происках врагов народа подкреплялась выискиванием их символов в орнаменте обложек тетрадей.

Существенно корректировалось преподавание литературы и даже пения. Помню, еще осенью 1936 г. пятиклассников учили раскрывать классовую сущность творчества Пушкина как выразителя интересов дворянства. Но уже в начале 1937 г. по всей стране во всех школах день его гибели отмечался как утрата великого народного гения. Учили стихотворение М. Лермонтова «На смерть поэта».

Учительница русского языка и литературы С.К. Дувакина вынуждена была перестраиваться на наших глазах. Пушкина, как и Лермонтова, стала изображать жертвами царизма и едва ли не революционерами, что не способствовало восприятию нами очарования их поэзии и прозы, глубины их гуманизма. Жизни классиков российской литературы от Грибоедова до Некрасова, Толстого и Чехова, а также Чернышевского, идеализировались как жития святых. Нас учили рассказывать и писать о героях их произведений, хотя их стремления и действия бледнели на фоне происходивших в стране перемен. Большое внимание уделялось Горькому и Маяковскому, которым я тогда восхищался, Фадееву и Шолохову. Сверх программы читали и анализировали появившуюся тогда поэму Б. Пастернака о лейтенанте Шмидте, героизм которого показался мне надуманным. Знакомство с социалистическим реализмом, как и преподавание истории, приводило к мысли, что нравственно все, что способствует укреплению социализма и победе коммунизма. Достоевский, Есенин, Ахматова, Мандельштам и многие другие, считавшиеся властями неприемлемыми для нас, в школе даже не упоминались. Только за переписку с оказавшимися неблагонадежными советскими писателями самый глубокий преподаватель литературы нашей школы – А.С. Косарев – был отстранен от преподавания.

Иностранные языки тогда изучали только в двух старших классах. Усилия Е.Н. Клименко, преподававшей немецкий, были направлены прежде всего на освоение нами грамматики и минимального словаря для чтения и понимания простейших текстов. Но они наталкивались на пассивность большинства, не имевшего интереса к иностранному языку и традиции его изучения. Многие ребята и их родные не видели практического смысла в овладении иностранными языками. В этом я, да и мои родители, к сожалению, не отличались от большинства.

До сих пор помню, как мы учились петь «Во поле березонька стояла». Многие, как и я, почувствовали ее прелесть, хотя раньше редких на юге берез вовсе не замечали. Кроме нескольких звонких народных песен, нас учили популярным песням из новейших фильмов – о «веселом ветре» и о стране, где «так вольно дышит человек», а также гимну гнева и мести – «Интернационалу» и грохотавшему на советских праздниках маршу энтузиастов: «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью!». Когда их пели в классах и на собраниях, нам казалось, что так оно и есть. Но от повседневности жизнеутверждающий оптимизм радостных песен, гимна и марша был далек и по своей инициативе школьники такие песни не пели.