Чтение онлайн

Мой слух не музыкален, что очень огорчало отца. Но мне всегда очень нравились народные песни и классическая музыка, с которыми всех знакомило радио, ставшее тогда вездесущим. Из слов песен запоминались только меткие выражения. Напевал мелодии скверно. Стоявшее у нас пару лет карповское пианино стимулировало освоение мною нотной грамоты и клавиатуры. Не очень уверенно разучивал по нотам найденные дома старые романсы. Даже сочинил сонату и записал ее ноты. Однако такое музицирование кончилось, когда Карповы забрали свой инструмент.

Осталось мне только слушать музыку. Кроме музыкальных передач по радио, очень нравилось посещать еженедельные концерты классической музыки двух молодежных самодеятельных оркестров – струнного и духового в парке Пролетбата. Оркестры были созданы и управлялись талантливым любителем Н.Ф. Каменевым. Через них прошло немало моих соучеников, но я не был уверен в своих способностях и попробовать записаться туда не решился. Чтобы поддержать мой интерес к музыке, папа договорился с поляком-инженером, высланным из Западной Украины в Грозный осенью 1939 г. Он хорошо владел смычком, и летом 1940 г. давал мне уроки игры на скрипке на взятом из школы инструменте. Но вскоре куда-то уехал.

Так что ни петь, ни играть на музыкальных инструментах не научился, но русские и украинские народные песни и классическую музыку полюбил на всю жизнь. И позже их мотивы напоминали мне о различных этапах моей жизни.

В самодеятельных затеях приобрел немало друзей. Первыми были соседи – Виталий Лихачев, Николай Каледин и другие. Заимствуя сюжеты из романов В. Скотта, А. Дюма, Р. Стивенсона, мы играли в рыцарей, пиратов и мушкетеров, изготовляли щиты и доспехи, мечи, копья и шпаги. Затем увлеклись сражениями испанских республиканцев против мятежников-франкистов. Мастерили макеты винтовок и пулеметов, головные уборы республиканцев – «испанки», использовали рвы недостроенной узкоколейки как окопы.

Продолжением этих игр стало устройство мною в нашем подвале в большом бурте, ограниченном досками и заполненным песком, природно-исторических ландшафтов, на которых разноцветными бумажками с соответствующими символами, обозначавшими воинские подразделения и вооружения. Здесь с друзьями разыгрывались известные исторические битвы – от Канн до Брусиловского прорыва. Для этого пришлось шире, чем в школьной программе, познакомиться с античной и Новой историей. Только недостаток информации затруднял моделирование современных боев в Испании, на Халхин-Голе, в Китае. Тогда же прочитал серию книг полководцев и военных теоретиков, издававшуюся Воениздатом: Мольтке, Шлиффена, Клаузевица 9 .

Одновременно подвал стал и моей лабораторией. Там бывали и мои одноклассники. Мы пытались создать нитроглицерин, устраивали вольтову дугу и электросварку, вызывая возмущение соседей замыканиями, лишавшими корпус освещения. Там же я занимался купленными конструкторами, обрабатывал фотопластинки и печатал снимки, сделанными подаренным родителями мне «Фотокором», собрал из деталей детекторный радиоприемник.

Кроме того, почти целое лето я, найдя справочники по астрономии, изучал звездное небо из телескопа, взятого родителями из школы. Но это увлечение было далеко от всего окружающего и продолжения не получило.

Спорт мой тоже был самодеятельным. Зимой вместе со многими с горы, называвшейся Бремсбергом, по крутому километровому склону обледенелой дороги стремительно спускался на прочных санках, оборудованных самодельными металлическими тормозами. Катков не было, и я уже на «норвежских» коньках вместе с другими носился по заледеневшим дорогам между участками, цепляясь длинными проволочными крюками за автомашины. Как и многие, выстругал из штакетника самодельные лыжи и научился на них спускаться с горок и ходить. Когда появилась возможность, стал брать на стадионе напрокат настоящие лыжи. Но снега в Грозном выпадало мало.

Большую часть года можно было играть в футбол и волейбол. Однако ни оборудованных площадок, ни молодежных команд и тренеров не было. А найти устойчивых партнеров в таких играх мне было непросто: я был на два года младше одноклассников и для них спортивно слабоват, а мои одногодки играли еще, казалось мне, несерьезно.

Учиться плавать было негде. Река Нефтянка оставалась грязной, а в имевшихся кое-где цистернах с водой плавать невозможно. Пару раз с ребятами ходил в Василевку на выкопанный там пруд, но в нем было мало воды и много пиявок. Дважды семья выезжала на Черноречье – в лесок к реке у аула Алды. Барахтался в быстром горном потоке, осваивая плавание по-собачьи, да наблюдал, как ребята-чеченцы длинным шестом с расщепом на конце искусно прикалывают форелей, стоящих в водорослях и у подводных камней.

Стремясь подтянуться до одноклассников, занялся боксом, но и в нем оказался между разными категориями, да еще со слабыми грудными мышцами и искривленной носовой перегородкой. За два месяца занятий убедился, что защитить нос от ударов, вызывавших кровотечение, не смогу.

Преодолению моей спортивной маргинальности более всего способствовало приобретение мне «взрослого» велосипеда харьковского завода. С помощью папы быстро освоил его, хотя поначалу ноги едва доставали до педалей. Велосипед заметно увеличил мою свободу, скорость передвижения и физические нагрузки в течение большей части года. Ездить на нем было престижно: тогда на Старых промыслах мало кто из ребят имел велосипед.

Наконец, занялся самодеятельной журналистикой. Посылал в областную газету «Грозненский рабочий» сообщения о заметных событиях в жизни района. Некоторые из них печатали. Это меня ободряло.

Много общих интересов и затей было с двоюродным братом Севой. Он был рослым красивым мальчиком на год старше меня, а учился на год младше. Вместе посещали ТЮЗ, увлекались кино, особенно Чаплиным, знакомились с базаром. Долго занимались созданием бензинового двигателя для велосипеда. Мною делались расчеты и чертежи, Сева со мной в карповской мастерской отливал детали. Он, подогретый моими рассказами о Г. Форде, был одержим этой затеей и даже забросил уроки. Но неожиданно Алексей Максимович, чтобы успокоить налогового инспектора, заподозрившего его в возобновлении производства кроватей, запретил нам работать в мастерской и запер ее. А без нее о создании мотора нечего было и думать.

Не помню, чтобы я когда-либо ленился или томился бездельем. Как в школе, так и вне школы мне всегда было интересно узнавать или делать новое, выражать свои стремления и способности, хотя тщательности и аккуратности в занятиях мне всегда недоставало, что, оказалось – на всю жизнь.

Приобщение к «реальному социализму» поколения, к которому я принадлежу, и его переход от детства к юности совпали с поворотом страны от мира к войне. Этот поворот начался задолго до нападения на нас Германии и ее союзников.

Все мы – одноклассники, после голода 1931–1932 гг. недоедание считали нормальным питанием, взрослели и учились в ставшей привычной бедности. Вместе с основами наук усваивали советско-коммунистические чувства и взгляды. В школе, в газетах и по радио прославлялись достижения героев строительства социализма и покорения природы, а также победы блока коммунистов и беспартийных на выборах Советов. Всем разъяснялись планы партии и указания Сталина, разоблачались происки врагов народа. Запомнился красочный плакат: схваченные ежовыми рукавицами в ужасе корчились разноликие враги народа и улыбался сталинский комиссар госбезопасности. Успехи социализма и сталинская забота о народе подкреплялись жизнеутверждающими кинофильмами и ликующими песнями: «Эх, хорошо в стране советской жить!», «Живем мы весело сегодня, а завтра будет веселей!», «Я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек!»