Чтение онлайн

Мы не все проглатывали. Когда учитель географии и пения – очень симпатичный, за каштановую бороду прозванный «капитаном Грантом», пытался разучивать с нами псевдонародный сказ о «двух соколах ясных», никто не решился издевательски смеяться над «соколами-вождями», но все замолчали. Убедить нас петь такой бред учитель не смог. Заставил выучить слова песни «о Сталине мудром, родном и любимом», но отсутствие соответствующих чувств не позволило нам ее петь. Чтобы не скандалить, «Грант» не настаивал на хоровом исполнении этих программных «шедевров».

Преподавание истории, литературы и основ советской конституции, а также разучивание бодрых песен пересиливало мои детские сомнения в разумности превращения средневековой царской цитадели – Кремля – в центр руководства строительством социализма, в возвеличивании страны, Москвы и Сталина. Мы все становились не русскими и не российскими, не украинскими, не чеченскими, а именно советскими патриотами, преданными советскому строю, руководящей партии и вождю. И наша интернациональная солидарность с трудящимися всего мира опиралась на представление об исключительности СССР – о нашем социалистическом первородстве и всемирной освободительной миссии.

Конечно, все это усваивалось учащимися неравномерно и каждым в зависимости от способностей, интереса, усердия, а также семейно-бытовой среды и появления собственного опыта. Большинство учащихся, погруженное в свои повседневные заботы, запоминало эти идеи, не очень размышляя о них, и не придавало им практического значения. Но их влияние на нашу жизнь нельзя недооценивать.

Советскую школу уже тогда провозглашали политехнической. Но у нас уроки труда свелись к обработке напильниками отлитых где-то утюгов. Использовать тиски и работать напильником нас научили, но утюги скоро кончились, и ничего иного не появилось.

Только к концу 30-х годов развернулась кампания за переход желающих получить специальность в ремесленные училища. Для многих это оказалось неплохой перспективой: уже через два-три года некоторые из них стали квалифицированными рабочими. Это стимулировалось тем, что в 1940 г. была введена плата за обучение в старших классах и создана сеть ремесленных училищ Главного управления трудовых резервов.

Вместе с тем старшие школьники получили возможность элементарно освоить некоторые профессии: тракториста, шофера, даже летчика на курсах и в клубах. В то время престижность этих профессий среди населения была очень высокой. Их подготовка была ориентирована как на нужды производства, так и на потребности модернизации вооруженных сил. Мне удалось при школе окончить курсы трактористов, получить свидетельство о специальности. А попытка попасть в аэроклуб, созданный неподалеку при учебном аэродроме, провалилась – мне недоставало двух лет. Многие соученицы мечтали стать актрисами, а ребята – военными, особенно летчиками, или специалистами в тяжелой индустрии. На это ориентировали радио, кино, газеты, да и родители. А к производству товаров, потребных населению, к счетоводству и торговле мы относились пренебрежительно, чему способствовала как установки, так и качество нашего ширпотреба, который сравнивать было не с чем.

В школе стремились дать нам представление о военном деле. Помню, как однажды осенью почти все классы, кроме младших, под руководством учителей промаршировали в центр города – более 10 километров. Пели: «Если завтра война, если завтра в поход, мы сегодня к походу готовы!» Часть пути прошли в противогазах. В заключение в кинотеатре посмотрели фильм о военных маневрах Красной армии. Хотя у меня разболелась голова, я гордился, что был самым младшим из участников этого марша, и справился не хуже других.

В классе мне ближе всех оказался Толя Воронецкий. С ним обменивались суждениями о книгах, обсуждали возникавшие в мире войны и их перспективы. Когда он в школе летного клуба был допущен к полетам без инструктора, научил меня в высокой траве тайком пробраться в кабину его учебного У-2. Взлетел со мной для выполнения полетного задания. С высоты около километра я разглядывал панораму нефтяных промыслов и долины. Высунув руку, ощутил силу воздушного потока. Затем с невероятной скоростью (более ста километров в час) пронеслись над крышами поселков, взмыли вверх и, сбавив скорость, пошли на посадку. Едва самолет остановился, я быстро выскочил и незаметно покинул аэродром. Это был мой первый полет на самолете. А вскоре Толю отправили учиться в военное летное училище.

Дружил и спорил с остроумным и часто горячившимся Борисом Сурневым. Иногда на уроках он задавал учителям много вопросов по существу изучаемых предметов, пока не обретал ясности. Мы с ним брали лыжи на стадионе и бегали наперегонки. Благодаря заботам своей мамы он был тяжеловат, проигрывал и скандалил. А однажды через отца, служившего в милиции, Борис достал на день малокалиберную винтовку с патронами, и мы на лыжах отправились к Терскому хребту охотиться на дроф. Стадо птиц нашли, но подойти скрытно не сумели. Они взлетели, и, как мы ни гонялись, сколько ни стреляли, за целый день ни одну не подстрелили.

Было интересно играть в шахматы и обсуждать текущие события с друзьями-одноклассниками: с худым высоким и склонным к юмору Шуриком Лихаревым, с коренастым рационально рассуждавшим Рэмом Логиновым, с всегда веселым Эриком Голубевым. Приятельские отношения были с ребятами из класса – В. Маляренко, Н. Осипенко и многими другими.

Всегда сидел за одной из парт первого ряда с Лидой, но ни эту миловидную и стройную девочку-отличницу, ни других, составлявших большинство, до девятого класса не разглядывал и не очень различал, как, впрочем, и они меня – малолетку. Насмешливо, как и большая часть ребят, относился к начавшемуся среди них с седьмого класса увлечению стихами о любви и романсами.

Еще помнится, что немало забот доставляли школе, всем учителям слабо развитые, отстающие ученики. Для перевода в следующий класс надо было сдавать экзамены, которые не все выдерживали. Провалившихся оставляли в прежнем классе на второй, изредка и на третий год обучения. Некоторые становились второгодниками не один раз. Отдельные учащиеся, пропускавшие уроки и целые учебные дни, курили, играли в азартные игры, иногда пытались грабить товарищей на подступах к школе, чтобы отобрать еду и монеты. Не раз нападали и на меня, только я никогда не носил в школу ни еды, ни денег. Сталкивались, и я удирал.

Но серьезных происшествий в школе было немного. В нашем пятом классе две девочки – многократные второгодницы – вечером отправились на танцы и были изнасилованы незнакомыми парнями. Парней нашли и судили. Несчастных девочек, чтобы пресечь нездоровый интерес к ним соучеников, особенно соучениц, перевели в дальнюю школу.

В другом чрезвычайном происшествии – игре учеников в карты на большой перемене близ школы – оказался замешан и я, учившийся тогда в седьмом классе. В карты играть не умел, но не отказался, когда пригласили научить играть в «двадцать одно». Игроков застукали завхоз и учитель. Дирекция и совет школы грозили нас исключить. Дома родители говорили о серьезной опасности исключения. Я досадовал, но не испугался. Был уверен, что до исключения не дойдет. Вынесли предупреждения. А многие из «картежников» после седьмого класса сами ушли в ремесленные училища.

Времени, свободного от уроков и домашних заданий, у всех учащихся, особенно до 9–10-х классов, было достаточно. Я старался, и мне удавалось почти все основное усваивать на уроках и быстро справляться с домашними заданиями, хотя писал неаккуратно. Кроме того, многим одноклассникам приходилось заниматься домашним бытом, а я не был им обременен, и большую часть внешкольного времени читал книги и журналы, особенно в зимние и долгие летние каникулы; летних пионерских лагерей в наших местах еще не было.