Чтение онлайн

— И что же он сказал, — поинтересовался у нее Ари, — когда увидел вас?

— Ничего, — ответила Грейс, стараясь говорить легким тоном. — Его так накачали успокоительными, что он не мог даже толком открыть глаза.

Но Ренье, Аристотель и Брюс так хохотали, что вряд ли услышали ее ответ.

В машине на обратном пути во дворец Грейс молча смотрела в окно, почти ничего не говоря мужу, пересказывавшему беседы, которые вел во время вечеринки, и наконец добрался до своего триумфального исполнения истории про Джона Кеннеди и Мэрилин. Когда Грейс ответила на это лишь мимолетной улыбкой и словами: «Да, здорово», Ренье на минуту примолк. Она чувствовала, как атмосфера в автомобиле сгущается, а температура стремительно падает. «Не обращай внимания, — уговаривала она про себя мужа. — Пожалуйста, просто ничего не говори об этом, и все».

— Я так понимаю, ты думаешь, что рассказала бы лучше?! — рявкнул Ренье.

— Конечно, нет, — ответила Грейс — чересчур быстро, чересчур раздраженно.

Что-то менять теперь было поздно, ее укрепления рухнули. Ей хотелось всего лишь прекратить разговор, но она слишком устала — и слишком злилась, да, — чтобы включить свою обычную улыбку и успокаивающий тон.

— Такое впечатление, — процедил ее муж, — что ты специально меня подставила, когда попросила рассказать эту историю, а потом даже не засмеялась, когда я добрался до кульминационного момента.

— Потому что я вообще не считаю, что у этой истории есть кульминационный момент. Это ведь не анекдот, Ренье. — Эти слова вырвались прежде, чем Грейс успела остановить себя, — Я думала, ты отлично это понял, когда я рассказала тебе ее в первый раз. — Она не сомневалась, что так и есть. Разве он не назвал Кеннеди беднягой?

Ренье покачал головой.

— А мне всегда казалось, что это смешно, — заявил он. — Жаль, что ты не можешь этого увидеть.

«Верно, потому что я ледяная королева, лишенная чувства юмора».

— Я не хочу об этом говорить.

Все тело будто окоченело, и все же она вспотела, даже кожа на ладонях стала липкой.

— Конечно, не хочешь. Ты вообще больше не хочешь разговаривать ни о чем и никогда.

Неужели это правда? Возможно, Ренье так казалось, потому что у нее не было желания беседовать о том, что занимало его, — о его зоопарке, о казино, о строительстве в Монако, об этой его проклятой коллекции автомобилей. Но в той же степени верно, что и он не хотел обсуждать то, что важно для нее, — больницу, сад, открытие в Монако культурного центра, ориентированного на исполнительское искусство.

— Потому что каждый раз, когда я высказываю свое мнение неважно по какому вопросу, — ответила Грейс, — ты заявляешь, что оно неправильное.

— Это неправда. Ты несправедлива! — возмутился Ренье. — Тебе просто не нравится, когда я с тобой не соглашаюсь.

«Ну вот, это снова произошло», — подумала Грейс. Но вместо того чтобы разозлиться, она почувствовала, что задыхается, словно внутри у нее течет какой-то поток, становясь все полноводнее и грозя совершенно поглотить, утопить ее в себе. Она лихорадочно прикидывала, как быстрее всего завершить этот разговор, и в конце концов сказала, изо всех сил стараясь понять его позицию:

— Ты наверняка прав.

Грейс действительно не любила, когда возникали разногласия. Она избегала их всю свою жизнь. Возможно, ей следует быть более… какой? Открытой? Но это так сложно, когда тебя словно толкают под воду. Она постарается поработать и над этим тоже. Все что угодно, лишь бы закончить этот разговор.

Ренье не отвечал, ожидая, что она скажет еще.

Грейс положила свою прохладную влажную руку на его теплый сухой кулак, который покоился между ними на кожаном сиденье:

— Я постараюсь.

Ренье не ответил, и разговор, к счастью, наконец-то прекратился.

«Молчание, — сказала себе Грейс. — Вспомни уроки прошлого. Молчание гораздо лучше всего этого».

Едва заметив конверт, Грейс сразу поняла, что в нем. Сценарий. Он запросто валялся на ее письменном столе в кипе другой почты, среди прошений и поздравлений, но, казалось, обыкновенная оберточная бумага переливается неоновыми огнями. «Ее светлости», — было нацарапано на нем чернильной ручкой знакомым почерком Хича. Как мог он воспринять всерьез ее слова? Когда неделю назад они разговаривали по телефону — это был один из их периодических спонтанных созвонов, — она сказала: «Я скучаю по тому трепету, который чувствовала, когда получала от тебя сценарий, Хич. Я отдала бы что угодно за еще один». Грейс говорила всерьез, но это не было просьбой. Она просто сетовала на судьбу.

Разрезав тяжелый конверт с верхнего края, она вдохнула запах бумаги, запах возможности, которая в нем содержалась, а потом извлекла оттуда стопку листов.

На титульном листе было напечатано: «МАРНИ». Пять букв. И целый мир.

Грейс надела очки и принялась читать.

Это был чистой воды Хич: воровство, отвергнутая любовь, когда все идет наперекосяк, шантаж, персонажи, доведенные до жесточайшего безумия своими фобиями. Главная героиня не имела ничего общего ни с Лизой Фермой, ни с Марго Уэндис, не была она похожа и на Джорджи Элджин. Марии была сексапильной и помешанной, Грейс никогда не играла подобных героинь, и, возможно, эта роль совершенно ей не подходила.

И ни разу в жизни ей не хотелось заполучить роль так сильно.

Мысль сыграть Марии — произносить эти реплики перед камерой, работать с Эдит и Хичем, пожить в «Шато Мармон», чувствовать себя свободно — завладела ею, как ни одно желание за долгие годы. По правде сказать, она вообще никогда не чувствовала ничего подобного, за исключением, может быть, стремления покинуть Ист-Фоллс и поступить в Академию в Нью-Йорке.

Но стоило ей подумать о том, чтобы заикнуться о чем-то подобном Ренье, как все ее внутренности словно превратились в желе. В голове закрутились вопросы, которые он наверняка стал бы ей задавать: «Кто будет играть главную мужскую роль? Кто станет заботиться о детях? Кто будет выполнять твои княжеские обязанности? Как мы объясним это нашим подданным? Это одноразовая история или ты собираешься еще сниматься? Как ты смеешь быть настолько эгоистичной?»

Грейс заставила себя сделать глубокий вдох, чтобы успокоиться. Пока еще никто ничего не знает. Немного времени у нее есть. А все эти вопросы нуждаются в как следует обдуманных ответах.

Она вытащила из ящика стола большой блокнот вместе с любимой авторучкой, подаренной дядей Джорджем, и начала записывать все возможные вопросы и возражения Ренье. А потом принялась сочинять ответы.

Когда она закончила, день уже почти миновал и подошла пора забирать Каролину из школы. Грейс впервые за долгие годы чувствовала себя цельной и целеустремленной. Когда она встала из-за стола, надела куртку и вытащила волосы из-под воротника, ей казалось, будто в ней прибавилось росту, а ноги стали сильнее. Она сможет это сделать. Она должна это сделать.

Ренье как будто знал, о чем она собирается попросить. Грейс обставила все как могла идеально, уложила детей, лично приготовила любимые блюда мужа, включая пирог, и охладила американское пиво в надежде напомнить ему дежурную шутку из их переписки — в общем, изо всех сил постаралась всколыхнуть в его сознании образ женщины, в которую он влюбился семь лет назад. Ведь это была любовь, правда? Впрочем, неважно, что это было, лишь бы вспомнил.

Кажется, Ренье удивился пиву и был благодарен за стейк с картофельным гратеном, ведь после рождения двоих детей Грейс редко готовила красное мясо и жирные блюда. Когда он почти доел первую порцию, она произнесла заготовленную речь, стараясь говорить максимально уверенным и ровным тоном.