Чтение онлайн

В те временв, когда братья только обосновались в Ривоторто, были немногочисленны и никому не известны, Господь послал Франциску видение, приоткрывшее ему завесу над будущим ордена в мире.

«Видел я, – рассказывал он, — огромное множество народу, идущее к нам, и все желают облечься в одеяние святой веры и жить по Уставу нашего блаженного ордена... видел я улицы, почти что переполненные идущими от почти всех народов. Идут французы, спешат испанцы, торопятся немцы и англичане, и быстро движется большая толпа людей разных языков».

Через четырнадцать лет это видение стало уже радующей реальностью. Дерево, посаженное с таким трудом, пустило корни, выросло крепким и ветвистым, приносило добрые плоды.

Напомним, что когда Иннокентий III одобрил Устав, относящийся к этому раннему времени в Ривоторто (единственный, который за все годы имел орден), он не оставил никаких письменных свидетельств этого: Папа выразил свое мнение только устно, добавив, что желает получать в дальнейшем известия о делах в ордене, чтобы возложить на него определенные обязанности, если он будет соответствовать ожиданиям Церкви.

Из этого со всей ясностью вытекает, что Устав был одобрен Иннокентием, как теперь бы сказали, в «экспериментальном порядке», и что предполагалось впоследствии окончательно закрепить одобрение папским документом.

За четырнадцать лет, протекших между одобрением Устава и подтверждением его, орден, как уже говорилось, постепенно прирастая числом, стал весьма многочисленным, а ежегодно созываемые капитулы накопили значительный опыт.

Поскольку накопленный опыт нельзя было отразить непосредственно в Уставе, который после одобрения Церкви не подлежал изменениям, то весь собранный материал прибавлялся к Уставу в виде конституций, который приобретали силу закона властью самого капитула.

Когда подошло время представить Устав на рассмотрение Святейшего Престола, решено было не составлять нового Устава, но обогатить уже существующий накопленным опытом.

Да и зачем было отвергать старый Устав, если, как говорит св. Бонавентура, «твердым и несокрушимым основанием соделано было Евангелие».

Поэтому речь шла не о создании нового текста, а о дополнении старого. Этому Франциск и посвятил себя, удалившись в Фонте Коломбо, дальний скит в горах Риети, как нельзя лучше подходивший для такого занятия, требовавшего большой сосредоточенности.

Общение с Богом, Которого он призывал от всего сердца, удалило от него все заботы, и в безмятежности духа он приступил к делу.

Окончив труд, он передал рукопись своему викарию, но тот ее нечаянно потерял.

Тогда Святой терпеливо отправился назад, в скит Фонте Коломбо и «вновь написал Устав, как прежде».

Вероятно, в начале осени 1223 года он прибыл в Рим — повергнуть Устав на суд Святейшего Престола.

Иначе и нельзя было.

Властью, данной ей от Бога, Церковь должна была утвердить написанное как норму закона, этого нельзя было сделать заочно — требовалось внимательное рассмотрение в свете многовекового опыта Церкви.

Имеется прямое свидетельство кардинала Уголино, что ему самому, возможно, вместе с другими, было поручена проверка Устава, который был утвержден папской буллой «Солет аннуэре» от 29 ноября 1223 года.

Была ли при церковной проверке Устава внесена какая-либо правка?

Вполне вероятно.

Но она никак не затронула существа дела, поскольку совершенно очевидно тождество документа и первого Устава, составленного Франциском в Ривоторто и одобреннного Иннокентием III.

Это заявлено и в упомянутой булле: «Настоящим подтверждаем Устав, одобренный нашим предшественником блаженной памяти Папой Иннокентием».

Жизнь Искупителя развернулась между двумя великими таинствами — таинством Воплощения и таинством Страстей — и заключена между Вифлеемом и Голгофой.

Франциск — Его живая копия — не мог воспринимать свою жизнь иначе, как протекающей между этими двумя точками.

«В особенности, – рассказывает Фома Челанский, – его ум занимало смирение Воплощения и любовь Господа, явленная Его Страстями, и никогда не отводил он от них умственного взора».

Франциск явился на свет подобно Христу, близ яслей, и так же удостоился божественных стигматов на горе Верна. Как же мог он не благоговеть перед обоими великими таинствами!

После окончательного одобрения Устава св. Франциск покинул Рим и по Саларской дороге добрался до Греччо, недели за две до Святого Рождества.

Скит в Греччо — еще один мирный приют братьев, дарованный им благочестивым графом Джованни Велита, прижался к горе на западной стороне долины Реатине.

Франциск решил там провести праздник Рождества и попросил графа построить в одной из пещер изображение тех яслей, в которых родился Господь.

Мысль эта не была для него новой, ему внушила ее мать, рассказывавшая Франциску о его рождении.

Новость распространилась, и в Греччо отовсюду стали сходиться братья. Ожиданием были охвачены и жители окрестных и дальних селений.

Наконец наступила благословенная ночь. Лес и долину осветило множество факелов. Как будто внезапные зарницы рассеяли ночной мрак. И раздался гром.

Но это зазвучало пение поднимавшейся к скиту толпы. «Окрестности откликались ликованием».

В полночь отслужили мессу, Франциск был за диакона.

После чтения Евангелия он взял слово. Автор жизнеописания рассказывает: «И часто, желая произнести имя Иисуса, он, воспылав чрезвычайной любовью, именовал Его “Вифлеемский младенец”, растягивая слово Вифлеем так, что звук казался похожим на овечье блеянье, и он словно наполнял уста этим словом, но еще более — сладостью любви».

По огромной толпе, обратившейся в слух, пробежала дрожь волнения. И Бог дал доказательство Своего расположения. Одному мужу, достойному уважения, было видение:

«А именно: привиделось ему, будто в яслях лежит совсем маленький мальчик и вроде бы неживой. Святой Божий, склонившись над ним, пытается его разбудить, чтобы тот очнулся от глубочайшего сна. И вполне разумным кажется нам это видение, ведь младенец Иисус забыт во многих сердцах как мертвый, и в этих сердцах, по милости самого Младенца и подвигами раба Его святого Франциска, Он был оживлен и возвращен набожной памяти».

По окончании священного обряда ликующий народ возвратился в свои жилища, сохраняя пучки соломы как особую реликвию, и много исцелений принесла она впоследствии как людям, так и животным.