Чтение онлайн

Они ненавидели его. Князь чувствовал это в каждом взгляде в спину, в каждом жесте, в каждом сказанном слове.

Мерзкие продажные душонки.

И как только отец терпел их неумеренную алчность? Словно псы дворовые виляют они хвостом — а как отвернёшься, сразу стараются ухватить кусок пожирнее.

Терпел — потому что не верил, что бывают другие? Терпел… потому что сам был слеп?

Пустое об этом сейчас думать. Его, князя, глаза открыты, он видит ясно. Видит, какая тишь в городе и тереме наступает, стоит догореть костру. Люди становятся любезны и приветливы, золотой на площади уронишь — сутки никто не подберёт. Почему нельзя, чтобы так было всегда? Нет, гнилая людская натура, чуть от страха оправится — и опять наружу лезет.

А самое дрянное во всём этом то, что пытаясь покрыть себя, не гнушались возводить напраслину на других. Взять стряпчего, что обратился в прах неделей раньше, как тот красноречиво распинался, де Велеслав, колдун проклятый, чарами нечестивыми разум батюшки князя затуманил, как корова хвостом им вертит! Не захочешь — а призадумаешься. И что же, в следующий день выяснилось, что тот мзду берёт, только не деньгами, а верховыми жеребятами — вроде как и не мзда вовсе.

Велеслав — он не такой, может, один на всё княжество. Он чистый, честный. У него самого душа кровью обливается, когда очередного злодея предаёт казни. Ну а как с ними по-другому?

— Правосудие, порядок и справедливость — вот к чему мы будем стремиться, — любил повторять наставник. — И нам придётся прибегать к жёстким мерам — ради всеобщего блага.

Благо для всех стало их общей мечтой, единственным чаянием. Ступая на этот путь князь верил, что люди поддержат его во всём — а они возненавидели. Глупцы неблагодарные.

— Не терзайся об этом, милый князь. Слабому человечьему рассудку трудно осознать истинное величие.

Верно говорил, мудро. Но до чего же тяжело быть великим! Ладно бы только смотрели — постоянно находились и те, кто хотел низвергнуть, смешать с грязью.

Князь помнил, как однажды на трапезе он кашу хотел попробовать — необычный запах, орехами что ли приправили? — а Велеслав миску у него отобрал да повелел главного повара сейчас же позвать. Протянул ему кушанье:

— Ешь.

Повар побледнел, как полотно, руки задрожали. Велеслав молча смотрел на него, в глазах отражалось пламя. Тихо стало в трапезной, муха пролетает — слышно.

Медленно-медленно повар кашу зачерпнул, натужно проглотил — и прямо перед столом упал замертво.

— Вот вы как своего благодетеля любите, — наставник обвёл остолбеневших бояр взглядом, казалось, те под столы готовы попрятаться, да гордость не позволяла.

Но минута прошла, он миску на пол, подле тела повара, бросил и за стол сел, будто и не случилось ничего:

— Что ж вы не трапезничаете, бояре? Продолжайте, продолжайте.

В этом спокойствии князь старался подражать ему — и хоть внешне, но преуспевал. И от того только сильнее становилась ненависть. Ну и пусть их — после поймут. Если не они — то благодарные потомки.

В один из дней суета в тереме поднялась — давно такой не было. Гонец прискакал из земель, что к востоку, за лесом раскинулись. Желает, говорит, мой князь с соседом дружбу установить, союзник он ведь никогда не помешает.

Тотчас в груди зародилось волнение — со своими бы совладать, а тут пришлые! Вдруг чего не понравится? И отказать тоже нельзя, обычай гостеприимства нарушить — обида будет смертельная…

Велеслав же встретил известие странным возбуждением, будто давно этого ждал, к тому готовился. Трапезу задумал — словно пир на весь мир, терем приказал цветами украсить. Как к свадьбе готовился, честное слово!

И вот в назначенный срок вместе со своею свитой проехал сосед по мосту надо рвом, во двор терема ступил. Был он крепок и разумен, к себе располагал, волосы только с проседью да печать горечи на лице. Руку пожал сердечно, губы улыбкой смягчились. Да только в миг всё это исчезло, когда наставника увидел. Скривился — будто глотнул порченной простокваши. И всяческая благосклонность к Старохронску улетучилась. Нет, на пиру он чарку за богов поднимал, как должно, убранство хвалил, ведь ради него расстались, а в глазах, едва взгляд на Велеславе останавливается, — жгучая ненависть.

Уж её-то князь научился различать отлично.

А потому, едва все по покоям разошлись, прокрался он за гостем невидимой тенью — как наставник научил, очень пригождается, когда надобно, что о тебе челядь говорит, послушать.

В тёмном углу оба и сыскались — пусть Велеслав и был выше пришлого князя, к стене позволил себя прижать, не сопротивлялся.

— Вот значит как… — тот князь слова выплёвывал, как терновые кости, — ты, убивец, славно устроился. Небось забыл уже, как дочь мою любимую смерти предал!

На Велеслава тогда смотреть стало страшно. Маска безразличия треснула, спала, а под ней оказалась настолько лютая злоба, что не каждый пекельный чёрт на такую способен.

— Я Варвару больше собственной жизни любил, — как змея зашипел, — костьми бы лёг, лишь бы никто не потревожил её покоя. Моя рука удар нанесла, и того я себе вовек не прощу, но твоя слепота, княже, взрастила тех, кто действительно в её гибели повинен! Тех, кто спит на степном золоте. Тех, кто сидит от тебя по правую руку.

— С какой стати мне верить тебе, душегуб?

— А ты всегда верил не тем, кому следует, но… — Велеслав улыбнулся, страшной, безумной была эта улыбка, — ты сам привёз его в мой город — к моему правосудию. Благодарю тебя, княже.

— Ты что несёшь?…

Не успел ничего более произнести — свои же ратники крик подняли:

— Князь, князь, там воеводу нашего схватили да на площадь поволокли!

Лишь на мгновение отвлёкся — а Велеслава уже след простыл, ветром обернулся.

Владыка Старохронска сразу понял, что грядёт — отправился на площадь. Но как быстро ни шёл — к началу опоздал, костёр уже взметнулся высоким градом. Насколько ещё можно разобрать, человек в годах, ни за что не догадаешься, что лиходей. Впрочем… а впрочем, все они такие — умудрённые, солидные, благообразные, но чуть заглянешь глубже — алчность и грязь.

Истошные вопли резали слух — всегда, как в первый раз, но запах гари приятно щекотал ноздри. Это значило — ещё одна душа очистилась огнём. Значило, что в мире стало чуточку чище.

— Что ты смотришь, сосед?! — пришлый князь, презрев благочиние, его за грудки ухватил, — как так вышло, что в твоём доме моих людей казнят без суда?! Немедле повели им остановиться!

Признаться часть его струхнула, как несмышлёный отрок, уж даже рот открылся, чтобы приказать брёвна разбросать, огонь усмирить… благо, вовремя вспомнил, что он князь. Как можно показать, что в городе твоём что-то без твоего соизволения происходит? Пришлые — они уйдут. А свои-то успеют бессилие почувствовать.

— Нет, — он покачал головой. — Велеслав — палач, но я есть судья.

Смесь сложных чувств на лице, пальцы разжались, дар речи потерял.

Но он тоже князь — и тоже должен быть сильным.

— Помяни моё слово — за кровавой вирой я ещё вернусь.

Резким жестом приказал своим в обратный путь собираться — их не удерживали.

Наставника князь встретил ближе к вечеру. На языке вертелось спросить, так ли надо было с соседями ссориться, грубо закон гостеприимства попирать… но другое вырвалось, об имени, от звучания которого будто сердце от обиды защемило: