Чтение онлайн

— Думаешь, мы не пытались спасти наших детей? — Сапсан сдержан, он не выказывает негодования, только я все равно вижу, что мои слова ранят его. — Ты жила в доме Рутила, эта часть селения строилась в отдалении, и несколько лет назад территория еще была пригодна для нас, а теперь все умирает и там. Мудрая как Сова поверила и убедила вождя в том, что земля действительно может быть отравлена, но почему мы начали вымирать? Разве не должны были тела привыкнуть и измениться? Это не яд, Жрица, это чья-то злая воля. Туман был единственным, кто вызвался отыскать демона, способного снять проклятье, и мне не известно, скольких они с Пауком замучили, прежде чем отыскать тебя, но твои молитвы действительно спасут нас.

Отчасти Сапсан прав, и хаасы действительно, выживая на одной территории, могли бы приспособиться, но яд бывает разный, и этот мог отравить землю и все живое на ней не сразу. Но слепая вера в меня еще хуже, чем вера в Богов, потому что, когда я не смогу оправдать ожиданий, меня скорее всего казнят, бросив в огонь. Я думаю, что в тихих землях наверняка нет никого, кроме ниад, а дикие леса уже уничтожили все следы пребывания человека. Там не найти тайных знаний и абсолютно не на что надеяться.

— Расскажи об озере, — повторяю, опасаясь возвращения остальных, нас прервут, и я ничего не разузнаю. — Все, что можешь.

— Оно высоко в горах, вода чистая и холодная, пресная, никогда не замерзает, какие бы морозы ни стояли, — начинает Сапсан, и я качаю головой — не то. — Согласно преданиям, селение стояло прямо на берегу, люди там были в безопасности, пока внизу кипели войны и царила разруха, разрастались Леса Смертников, а недра земли выплевывали лаву. Но однажды со дна стала подниматься пена, а рыбы всплывали кверху брюхом, воды стали горячими, над озером поднялся смог, густой и непроглядный. И Боги шагнули на сушу, оставляя под ногами выбоины, ломая горный камень, спускаясь к остальным своим детям, которые окончательно погрязли в грехах. Самым последним вернулся Хаас в волчьей шкуре, он разорвал тех, кто бросился на него с оружием, а остальных поставил на колени. Хаас взвыл, и мои предки в свете луны увидели, как он принимает человеческий облик, но тень волка осталась при нем. Люди безмолвствовали в страхе. Тогда Хаас заговорил, и от голоса его содрогнулись горы, он нарек племя хранителями и даровал людям силу, храбрость, выносливость, стойкость и вторую волчью тень. Великий Хаас сказал, что на дне озера есть проход, по которому можно добраться до центра планеты, и там, коснувшись раскаленного сияющего светила, похожего на солнце, человек может обратиться в Бога, и хранители должны оберегать сей ход от корыстных и властолюбивых людей.

— Почему вы не можете уйти? — я не задаю других, более очевидных вопросов, от которых вся легенда разлетится на куски.

— Потому что предки принесли клятву — соблюдать заветы и почитать святыню, спуститься жить ниже, а после Хаас добавил, что, оставив вверенные земли, мы утратим как силу, так и благосклонность, и обретем неистребимых врагов, но покуда остаемся верными, наши люди будут жить в мире, и любой, кто войдет в наш дом, желая вреда, не сможет его причинить.

Это значит, что, кроме как умереть, в тихих землях иного пути у меня нет. Волки не уйдут с предгорья: даже если я смогу убедить их в лживости предания, то не сумею дать иного объяснения, в которое хаасы уверуют так же сильно.

— Нет другого пути, — он вдруг запинается, растерянно смотрит на меня, приоткрыв рот. — Я забыл, как тебя зовут, — тихо признается Сапсан, смущенный и недоумевающий.

— Вы называете меня Жрицей, — нерешительно напоминаю ему, тоже оторопев. Если бы такое сказал Туман, я бы не усомнилась, что это очередная попытка выведать имя, но Сапсан не умеет хитрить.

Он неуловимо кивает и отворачивается, хватается за бумаги и что-то бегло пишет. Я выжидаю с минуту, но неловкость не уходит. Слышны шаги Рутила с Туманом.

— Сапсан?

— Все хорошо, — отмахивается он и качает головой, безмолвно прося не говорить при остальных.

Туман возвращается недовольным, Рутил же абсолютно невозмутим, он ободряюще взмахивает рукой, мол, решил вопрос, но мне все равно не по себе. С каждым из них у меня разные отношения, и я не верю им одинаково, но то, что хаасы перестают верить друг другу, многое усложнит. По-прежнему считая, что Сапсана и Рутила нельзя вести в тихие земли, я вдруг понимаю — остаться с Туманом один на один опасно. Вспоминается все: мешок на голове, почти сломанная рука, как он приложил меня о дерево и лбом о камень, Паук, монотонно наносивший удары, почти покалечив. Тогда меня спасли Ива и разглядевший выгоду вождь. Теперь каждый из хаасов пытается изобразить моего друга, я же напоминаю себе, что отложенная казнь не означает помилование, а отсутствие веревок — волю.

— Мясо почти сожгла, — понуро резюмирует Туман, снимая его с огня.

— Может, завтра мне лучше поехать с Рутилом? — деланно безразлично спрашиваю я, ожидая очередной злой взгляд. Боги не ведают, что там плещется в его черных глазах.

— Может, и лучше, — внезапно соглашается Туман. — Сумки перебросим утром. Главное, коню поклониться не забудь. Я устал.

Сапсан тоже не в настроении есть, и большая часть хорошо прожаренной дикой утки остается нетронутой. Этой ночью я лежу лицом к огню, потому что опасаюсь тех, кто рядом. Это странный вечер. А будит меня глубокой ночью предчувствие беды. Туман уже на ногах, всматривается в темноту и поддерживает вновь разведенный огонь. Я переворачиваюсь на спину и вытягиваю перед собой руку, чтобы послушать ветер.

— Пума. Далеко. Спи. — коротко говорит он тихо, чтобы не разбудить остальных. — Чутье у тебя… — то ли сокрушается, то ли восхищается — мне не разобрать. Туман спокоен, ничего в его поведении не напоминает о приступе злости пару часов назад.

Утром же я обнаруживаю, что сумки действительно переброшены, и Рутил указывает на своего коня. Сапсан едет вместе с Туманом, ничуть не удивленный исходом, хотя у меня была доля сомнений. Непривычное соседство слегка нервирует на первых порах, но уже к обеду становится понятно, что Рутил не станет выяснять ничего о Богах или обо мне. На привале я не пытаюсь поговорить с Сапсаном, уважая его решение, и в целом с утра в нашей и без того молчаливой компании едва ли прозвучал десяток слов. Кроме того, Туман удивляет меня еще раз, перестав так тщательно следить и давая немного свободы, не бросившись следом, когда я случайно ухожу чуть дальше обычного.

Когда мы снова трогаемся в путь, Рутил остается единственным, кого гнетущая тишина не трогает. Он еще не знает о нашем с Сапсаном разговоре, и подавляемый гнев Тумана направлен больше на меня, чем на кого-то другого, поэтому я слушаю легкие непринужденные напевы до самого вечера.

— Ты резво двигаешься, рана совсем не беспокоит? — спрашивает Рутил, наблюдая, как я спешиваюсь.

— Совсем, — соглашаюсь, стараясь не заострять на этом внимание. — Ты пел колыбельные Иве?

— Нет, Верба сама укачивала. Она, кажется, никого к дочери подпускать не хотела. Ни ведов, ни меня.

— А мне сунула почти сразу, как я смогла вставать.

— Верба поверила тебе. — Он пожимает плечами, отвязывая от седла сумки. — Мы все в тебя поверили, — Рутил говорит так, будто это в мою честь люди возводят храмы, делают подношения. И молятся тоже мне. От его слов во рту горчит, и потому я решаюсь сказать:

— Тогда поверь, тебе не надо идти в тихие земли. Возвращайся домой и спой дочери.

— Не сердись, Жрица, но крутить мной может только жена, — Рутил подшучивает над собой, не желая обидеть меня, отвергнув ненужный совет. Я понимаю, что убеждать его бессмысленно.

— Ты уже спасла многих из нас: Вербу, Иву, Сапсана, детей из школы. Ты можешь спасти еще не одну сотню жизней, — буднично продолжает он. — Самое малое, что я могу, — помочь тебе в этом.

Я никого не спасла. Я убила целый город, превратив его дома в пустые склепы, покрытые пылью.

Горько улыбаюсь, едва не плача.

Пока Туман охотится, Сапсан разводит огонь и углубляется в записи, а Рутил набирает дров для костра на всю ночь, я могу стоять на берегу, сжав пальцы в кулак, чтобы избавиться от звуков, и пестовать в себе вину. В абсолютной тишине, где не слышно плеска воды, стрекота сверчков, пения Рутила, я ощущаю, как внутри меня еще звенит смех Смерти, заставляя дрожать. Мне хочется думать, что это просто озноб, — чем ближе к горам, тем холоднее, скоро пригодится куртка, которую принес Туман. Но на самом деле меня накрывает и трясет от ее смеха, застрявшего и затерявшегося глубоко во мне на многие годы. Если у нас есть эти годы. Если я успею найти то, что ищу. Я еще не проиграла.