Чтение онлайн

Ясен перец, чем все это должно было кончиться. Когда стало можно все, что раньше было нельзя, началось пиршество тщеславия, самого дикого свойства. Люди, которые тайно мечтали о том, чтобы их хоть раз упомянули в телепередаче, вдруг как заболели: всем захотелось славы.

Не буду приводить самые известные примеры — они и так выжжены в памяти переживших девяностые. Если, впрочем, у кого частичная амнезия — рекомендую взять пару кассет с телепрограммами тех времен, очень поучительное зрелище. Или прогуляться по престижному московскому кладбищу, посмотреть на памятники браткам, очень впечатляет. Или, скажем, поинтересоваться списком «академиков» какой-нибудь Всемирной Академии энергоинформационной криптобезопасности — и поразиться, сколько небедных и даже неглупых по-своему людей заплатили явным жуликам за академические дипломы... Много чего можно вспомнить. Я ограничусь несколькими примерами — из личных впечатлений и рассказов людей, заслуживающих доверия.

Один такой заслуживающий доверия человек, по профессии программист, в середине девяностых приторговывал звездами. А также астероидами и другими небесными телами. Говорил, что имеет связь с одним эмигрантом, работающим в США и допущенным к неким «международным астрономическим базам данных НАСА». Это звучало солидно, несмотря на абсурдность. Далее, продолжал он развивать легенду, этот самый эмигрант имеет возможность вносить в базу данных изменения и дополнения. Конечно, курочить координаты звезд и планет ему никто не даст, но у множества светил есть пустое поле — место для собственного имени. Дескать, некоторые звезды называются по именам — Вега там, Арктур, и так далее — а некоторые просто идут под номерами. И можно за небольшую мзду вписать туда свое имя, ну или подруги, в общем, неважно чье. То же предлагалось относительно астероидов, которые, дескать, тоже не все поименованы. При это он усиленно намекал, что такая возможность вот-вот закроется, потому что НАСА, нуждаясь в деньгах, скоро пустит весь космос в открытую продажу, а это будут уже совсем другие деньги. И тут же ставил множество условий — например, объяснял, что видимые невооруженным глазом звезды все уже названы, а вот за класс светимости брал надбавки, важно говоря, что вот эта звезда в таком-то скоплении видна при таком-то разрешении телескопа, и это стоит пятьдесят баксов, а такая-то при таком-то, и она стоит уже двести. Звезды, якобы видимые при помощи бинокля, шли у него чуть ли не по тысяче (правда, по его словам, их не брали). В обмен клиент получал расписку в получении денег и факс из Штатов с «координатами светила».

Удивительно, но многие на это велись. Возможно, потому, что аналогичные вещи в России тогда проделывались с заводами, газетами и пароходами — подсуетившиеся могли получить огромные куски собственности за какие-нибудь смешные деньги или вовсе без них. Жульническая схема — тайком вписать в базу имена — тоже внушала доверие: все знали, что настоящие дела делаются только такими способами. А то, что некоторые небесные тела называют чьими-то именами — это все знали из газет.

Товарищ утверждал, что в месяц он толкал по полсотни звезд, но я, помня его тогдашний уровень жизни, могу сказать, что он сильно преувеличивает. Скорее всего, из тщеславия.

Но то было, конечно, мелкое мошенство. Зато другой товарищ — я его знаю давно, врет он только за деньги — рассказывал мне, как принимал участие (посредническое, но все же) в сдаче зала в Кремле под различные мероприятия. Фееричного было много, но особенно ему запомнился один человек из Краснодара. Тот собирался снять помещение на неделю, зато был готов «в любое время, когда окно будет». На вежливый вопрос, что такое он собирался там проводить, — съезд новой партии, свадьбу или ритуал с вызыванием духа товарища Сталина — краснодарский уроженец честно ответил, что повода еще не придумал, а идея состоит в том, чтобы привезти сюда друзей и показать им настоящую жизнь. Денег у него, правда, не было — расплачиваться он предполагал какими-то «правами собственности» и прочими филькиными грамотками. Но сам посыл — «посидеть с ребятами в Кремле» — изумителен... Другие, впрочем, творили подобное на самом деле — опять же, почитайте тогдашнюю прессу.

Впрочем, это все земное. Тщеславие прекраснейшим образом прорастает и на сугубо духовной почве.

В те же самые девяностые развелось дикое количество различных учителей. Начиная с учителей в буквальном смысле — самозваные «педагоги-новаторы» с «авторскими методиками», обещающие сделать из ребенка гения за неделю, — и кончая различными гуру и пророками всех мастей.

Трудно сказать, что ими двигало. Некоторые хотели заработать на лошье, некоторые — при этом еще и развлечься. Но кончалось это всегда одинаково — приступом дикого тщеславия. Умноженное на корысть и глупость, это давало фантастический по омерзительности эффект.

Вспоминаю, опять же, историю, как в некоей московской школе директорское кресло захватила тетка, чокнувшаяся на «Агни-йоге». Через некоторое время детишек начали учить каким-то «огненным медитациям», а природоведение преподавали по Блаватской. Кроме того, она ввела особые обряды приветствия — проще говоря, заставляла детишек бить поясные поклоны. Кажется, через годик от нее все-таки избавились — когда она принялась расхаживать по школьным коридорам в каком-то самодельном хитоне, из которого вываливались отвислые старушечьи груди. Тут даже самых охреневших проняло.

Другие были поосторожнее и не лезли в официоз, предпочитая создавать сообщества и секты подальше от глаз общественности. Некоторые из них процветают до сих пор, иные распались. Вышедшие из-под влияния какого-нибудь очередного гуру, как правило, долго отходят — а потом рассказывают вещи, от которых уши вянут, а волосы встают дыбом. Я сам слышал несколько историй настолько тошных, что и Сорокин взялся бы их описывать разве что с некоторыми купюрами. Но что в них во всех поражает — так это дикое, непомерное тщеславие «учителей», иногда крайне обременительное для них же самих. Например, одна харизматичная тетка, именовавшая себя «космоэнергетической сущностью», славилась тем, что никогда не посещает туалет — поскольку «вся еда перерабатывается в космическом организме в чистую энергию». Для того чтобы поддержать репутацию, она и в самом деле не посещала это полезное заведение — разумеется, на людях (а на людях она была практически постоянно). Чтобы выдержать подобный режим, космоэнергетическая сущность очень мало ела, почти не пила — даже воды — и к тому же использовала какие-то лекарства, вроде как замедляющие обмен. От такой аскезы она в конце концов загремела в больницу с очень нехорошим диагнозом. Когда мне это рассказали, то я невольно подумал, что простейший памперс спас бы космоэнергетическую сущность — увы, увы... Но какое же бешеное тщеславие надо было иметь, чтобы днями сидеть перед учениками и нести свою белиберду, сидеть голодной, жаждущей и боящейся обсикаться! И что она испытывала, крадучись ночью в сортир и боясь спустить воду, чтобы не услышали верные?

Лучше и не думать о таких глубинах сатанинских. Закончим, пожалуй, на какой-нибудь относительно оптимистической ноте.

Мы с Сашей шли по Старому Арбату. Я не смотрел на ее грудь — и потому, что женат, и потому, что постарел, и еще потому, что смотреть было уже, честно говоря, не на что. Саша не плакала — и потому, что не было повода, и потому, что берегла остатки былой красоты. За все эти годы она как-то очень подурнела — не постарела даже, а именно подурнела, как будто из лица полезла спрятанная в нем некрасивость. «Перекосогребило бабу совсем», как выразился ее бывший одноклассник, увидев фотку на интернетной страничке. Я бы не согласился, но все-таки Саша была так себе. И лето тоже было так себе, а не как тогда. Проклятая старость.

Говорить нам было не то чтобы не о чем, но как-то не получалось. Кто-то из нас все время то ли отставал, то ли перепрыгивал, в общем, не совпадал — то ли я, то ли она, то ли вообще. У нас даже не получалось идти рядом — то она убегала вперед или отставала, то я на что-нибудь отвлекался.

Я как раз хотел что-то сказать об этом, когда Саша застряла посреди улицы и уперлась взглядом в тротуар.

Пришлось остановиться и мне. Я тоже наклонился, уже зная, что увижу.

Тротуар был простелен разноцветными плитками с именами и рисуночками. У меня под ногой, например, оказался какой-то «Олег». В другом месте синела шестиконечная звезда и виднелся кусочек еврейской фамилии на букву «це», остальное загораживал ботильон какой-то дамы, которая тоже во что-то всматривалась — кажется, в незатейливые стишки, посвященные неизвестной Оле.

Я знал, что место на этой мостовой продается. Кто-то мне даже говорил, сколько это стоит.

Саша задумчиво поковыряла носочком чью-то плитку.

— Знаешь, — сказала она, — я вот думаю себе такую фигню заказать. Чтобы от меня что-нибудь осталось. Мужа нет, детей нет, работаю как дура в этой конторе... Завтра кони кину, и никто не вспомнит. Вот ты, — повернулась она ко мне, — пишешь чего-то. Написал бы про меня. Так ведь нет. Потому что я тебе тогда не дала, да? В «Космо» пишут — мужчины этого не прощают, — она сыграла лицом нечто вроде усмешки, получилось плохо.

Я прикинул, как бы удачно сострить или спошлить по этому поводу.

— Хоть плитка, — добавила Саша таким голосом, что даже до меня дошло: пожалуй, пошлить и острить сейчас не нужно. Потому что она, конечно, не заплачет, но, пожалуй, обидится.

Всеобщее, равное, тайное и прямое

Упрощение

Дмитрий Ольшанский

Все изящное, глубокое, выдающееся чем-нибудь, и наивное, и утонченное, и первобытное, и капризно-развитое и блестящее, и дикое одинаково отходит, отступает перед твердым напором этих серых людей. Но зачем же обнаруживать по этому поводу холопскую радость?