Чтение онлайн

После «Войны и мира» я стал замдиректора «Мосфильма». И, странное дело, я ведь не то чтобы никогда не был членом партии, я даже не думал об этом — ну, на самом деле кинематографическая среда всегда была немного фрондерская. При этом спорил и с министрами, и с членами ЦК, когда надо было чего-то добиться. Однажды меня едва не назначили на место директора студии Горького — готовилась большая чистка под нового начальника, людей собирались менять. Я пришел и спросил: «Вы меня что, в неостывшее кресло хотите сажать? И думаете, я соглашусь, да?»

Мне почему-то запомнился случай с «Андреем Рублевым». Его все время пытались кромсать, а Тарковский упирался. Как-то раз я пришел в гости к Бондарчуку, и у него сидел Андрей. Бондарчук его уговаривал: мол, если бы мне такое счастье, как тебе, выпало, я бы сократил. Вот сказали бы урезать «Войну и мир» на одну серию — я бы урезал. А Тарковский отвечал: Сережа, если бы я услышал хоть какое-нибудь одно мнение о том, что именно надо сократить. А то мне в Госкино говорят урезать одно, в ЦК — другое, на «Мосфильме» — третье. То есть Тарковский был готов на компромисс, но его в буквальном смысле доедали с разных сторон.

С Бондарчуком произошла похожая история, с его «Они сражались за Родину», когда поднялась немыслимая травля со стороны военных. Еще когда Бондарчук только начинал «Войну и мир», Гречко его спросил: «А что вы собираетесь снимать после Толстого?» — «Шолохова, „Они сражались за Родину“». И тут Гречко говорит: «Вы знаете, мы все ждем „Войны и мира“, в которой вы отобразите подвиг русского народа. Но ровно в той же мере вам будет трудно работать над фильмом о Великой Отечественной — ведь еще живы и здравствуют многие ее участники». И как в воду глядел — а может, это было предостережение, не знаю. На обсуждении картины в Минобороны тон был исключительно агрессивный: «Да как вы смеете, какими вы показываете наших воинов!». На обсуждении только один представитель Генштаба сказал, мол, и такое мнение имеет право на существование, ведь Бондарчук идет точно по Шолохову. В ответ маршал Гречко на него зыркнул так, что у всех похолодело. Они письмо написали в Минкульт, чтобы запретить эту картину как вредную, искажающую подвиг советского народа. Сергей страшно нервничал, переживал, как Шолохов всю эту катавасию воспримет, — но Михаил Александрович Бондарчука, как известно, благословил, и картина вышла на экраны. А этот случай стал частным проявлением войны Минобороны с «окопной правдой».

А знаете, что такое работа директора картины? Это ад. Нам надо было снимать сороковые годы, перед Второй мировой. А на дворе — 60-е, отовсюду торчат телевизионные антенны. Так надо с каждым жильцом, с каждой квартирой договориться, чтобы антенну убрали, с каждым домохозяином уважительно поговорить. Или вот другой пример того, что такое директор картины. Мой друг Володя Марон отправился на Север на барже, снимать советско-итальянский фильм «Красная палатка», и у них была с собой партия водки. И он сказал каптерщику, что без его записки никому водки не давать! А подписывался он просто: «Марон». И вот закончились съемки, и Володя решает устроить прием для съемочной группы. Велит принести водки. Каптерщик — так всё выпили! Марон — я же тебе говорил. В ответ каптерщик показывает ему ворох записок с его подделанной подписью. Смех и грех. На тех же съемках, кстати, на почве алкоголя чуть не случилось трагедии — у них был вертолет для съемок, стоял на борту. И вот взлетают они снимать, и тут выясняется, что весь спирт, который использовался ими в качестве антиобледенителя, выпит. У них обледенели лопасти. Сели они чудом.

А с другой стороны — помню, приготовили мы объект для «Войны и мира», и вот входят в него Анатолий Кторов (Николай Андреевич Болконский) и Виктор Станицын (Илья Ростов), и один говорит другому: «Это же как надо играть, чтобы вот этому всему соответствовать!»

Я проработал на «Мосфильме» до 1984 года — совсем недолго не дотянул до перестройки. Впрочем, удивительно, что меня раньше не вытурили — в середине 70-х моя приемная дочь вышла замуж за британского гражданина, и мне дали очень сильного пинка; фактически, я угодил в опалу. Мне, уже при Андропове, куратор от КГБ на студии говорил: она же не родная, откажитесь от нее. Я его послал. Я фронтовик, воевал за Родину, инвалидом стал — нормально такое слушать? А до перестройки оставались месяцы. Как раз тогда мне вдруг оказали честь. Звонит мне дочка Ермаша и говорит: «Папа умер». Я говорю: «Как! Боже мой! Срочно организуем похороны!» — «Да нет, — говорит дочка, — похоронили его уже» — «А почему ничего никому не сказали?» — «Папа велел похоронить его, и сказать только двум людям: вам и Анатолию Гребневу». Вот так было.

Впрочем, в перестройку мне было чем заняться — я работал в Союзе кинематографистов (который, в общем, и был колыбелью перестройки), организовывал Кинофонд. Но у меня лично от тех времен осталось странное ощущение. И было ясно, что перемены какие-то нужны — но в том виде, в каком они прошлись по кинематографу это, конечно, были слезы: прокат рухнул, кинотеатры закрывались. Бондарчук стал снимать «Тихий Дон». При этом Герасимов просил его: «Сережа, не снимай „Тихий Дон“, пока я жив, прошу тебя». Бондарчук, тем не менее, начал съемки. Дальше, как известно, темная история, которая закончилась только в прошлом году, когда Федор доделал за отца монтаж. И теперь мы пришли к ситуации, когда артист, прежде чем сниматься в картине, спрашивает не «кто режиссер», а «сколько денег», — и в результате режиссер с актерами помогают продюсеру выколотить деньги из зрителя. А я вам как директор со стажем скажу — перемены переменами, а в советское время авторское кино собирало в прокате миллионы, и было для государства высокоприбыльным. Как это удавалось? По нынешним временам — загадка природы. Попробовали бы мы сейчас снять «Войну и мир»...

Записал Алексей Крижевский

Куртка с надписью «Фитинг»

Смерть старшеклассницы

Олег Кашин

На форменной зеленой куртке человека неславянской внешности, которого видели в ночь убийства возле мертвого тела пятнадцатилетней Анны Бешновой, было написано «Фитинг». «Фитинг» — это название эксплуатационной компании, обслуживающей часть Можайского района Москвы. Через сутки после убийства милиция проводила опознание — всех дворников «Фитинга» выстроили в ряд и показали жильцам пятиэтажного дома 16 по улице Кубинка, под окнами которого в ночь на 1 октября Анну изнасиловали и убили. Никто никого не опознал.

Над этой пятиэтажкой «Фитинг» теперь взял дополнительное шефство — каждое утро сотрудники компании желтой (более яркой, чем сама стена) краской закрашивают участок стены напротив дерева, под которым погибла девушка. На стене по ночам кто-то делает надписи — как мирные («Покойся с миром, помним, любим»), так и агрессивные («Мы найдем их и всем отомстим»). К стволу дерева скотчем приклеены тетрадные листы с какими-то рисунками (цветочки, котята и т. п.), стихотворениями, обещаниями не забывать. Эти листочки дворники не трогают, говорят, начальство велело только закрашивать стену.

Родители покойной — мама Татьяна Владимировна, с которой жила Аня, и отец Юрий Эдуардович, живущий с другой семьей (от первой жены ушел 11 лет назад) в том же районе, но ближе к Можайскому шоссе, директор 714-й школы Ирина Петровна Ячменева, организовывавшая похороны, соседи Бешновых по дому 12 и жильцы дома 16, под окнами которого произошло убийство, — все они за последние две недели успели по нескольку раз пережить свои минуты славы, дать по нескольку десятков интервью, а потом ужаснуться тому, что о них и о покойной пишут в газетах.

— Вы понимаете, что вы делаете? — спрашивает Ирина Ячменева. — У нас уже весь район говорит, что здесь орудует банда убийц, люди детей боятся выпускать на улицу, нам самим страшно ходить.

Накануне в школу приходил участковый, собрал всех учителей и членов родительского комитета, рассказал, что экстремистские элементы собираются использовать убийство Анны Бешновой для дестабилизации обстановки в районе, распускают слухи и разжигают межнациональную рознь. Еще сказал, что в районе действительно не все хорошо с криминальной ситуацией и, может быть, даже появился маньяк, и в такой момент нужно быть особенно бдительными — чем окончательно запугал и без того перепуганную педагогическую общественность. Теперь каждый день в школьный двор к окончанию уроков за детьми приходят родители не только учеников начальных классов, но и старшеклассников, а сами старшеклассники выходят на перемене покурить не через главный вход, а через окно первого этажа с противоположной стороны.

Аня Бешнова училась в десятом «а», и ее одноклассницы, читающие, конечно, интернет, видели в блогах записи о том, что покойная не была ангелом, выпивала, жила с девятнадцатилетним парнем и вроде бы даже была беременна от какого-то еще мужчины. Одноклассницы утверждают, что про беременность — это слухи, а все остальное — преувеличение.

— Ну вот та фотография, где Аня с мешком водки (имеется в виду снимок со странички покойной на сайте «В контакте»; большой пакет, наполненный бутылками водки и подпись: «Это было когда мы отмечали днюху, и еще была большая куча бухла не считая этого». — О. К.). Вы что думаете, она одна могла все это выпить? Нет, конечно. Нормальная была девчонка, и парень у нее тоже нормальный. Вы что считаете, что он мог ее убить? И про беременность тоже бред. Если она и была беременна, то только от своего парня, а не от кого-то другого. Был бы у нее другой, кто-нибудь о нем знал бы обязательно.