Чтение онлайн

Стенка. Четыре секции. До шести не успею — уйдет.

Что же мы с вами делать будем, а? Не хочется мне портить вам жизнь. Ну кто так разговаривает с агитатором? Вы что, на выборы ходить не хотите? Или у вас нет времени дойти до избирательного участка?

Стенка. Ореховая. И как раз 240. Ну точно уйдет.

В общем, так. Чтобы в следующий раз пошли и проголосовали без всяких. На первый раз я вас строго предупреждаю, а там пеняйте на себя.

Стенка. Ну, наконец-то.

За кого, говоришь, голосовал? За коммунистов? Ты уж меня извини за откровенность, но ты что, больной, что ли? У тебя что, с головой проблемы? Да пей давай, раз наливают, не стесняйся, тоже мне еще, интеллигент нашелся. Как тебя там зовут, Миша, да? Ты работать, что ли, не умеешь? У тебя две ноги, две руки есть — а ты сидишь на жопе ровно. Ты знаешь, как генерал Пиночет говорил? Он говорил — «бесплатный сыр только в мышеловке!» А я его одного из всех политиков уважаю. Он всех этих ваших коммунистов, как крыс, перестрелял, ты уж меня извини за откровенность. Железный человек. Все же просто очень. Если ты бабки зарабатывать научишься — ты сам себя сделаешь и человеком будешь, а нет — так и подохнешь в канаве, ты уж меня извини за откровенность. Я вот, когда помладше был, тоже, как ты сейчас, ленился, кое-как жил и помощи от других ждал. Думал, что мне кто-то должен что-то в этой жизни. А потом жизнь меня научила. Сначала ксероксами торговали, потом компьютерами, сейчас вот сам видишь.

А голосовать, ты уж меня извини за откровенность, бесполезно. Кончилась ваша интеллигентская халява.

Че вылупился, нищеброд? К тебе че, не приходили? А ну засунул вафлю в хлеборезку, я кому говорю? Не предлагали тебе, петуху опущенному, по-хорошему выехать? А ну давай быстро собирайся! Как тебя там зовут, урода, Михаил Батькович. Че ты сказал? Че ты сказал, я не понял? Ты совсем оборзел что ли, прыщ обоссанный? Мы тя под асфальт закатаем, мама родная не найдет, где похоронен! Ты еще побазарь у меня, шавка, побазарь! Че те не ясно, мразь? Валить тебе отсюда надо, а книжки твои мы сами выкинем! И че ты мне сделаешь, косорылый? Жалобу на меня мусорам напишешь? Нет у тебя выбора. Ты сам себе, гондон дырявый, выбрал такую жизнь. Вали, короче, пока я курю. Че? Че сказал?

За кого хотите подать? О упокоении раба Божьего Михаила? Так вы напишите и батюшке передайте. Слушайте, слушайте, это неважно, что вы не понимаете. Сложно? Ничего, это ведь так и надо, чтобы сложно было. Плохо — это когда просто все.

Репетиция боли

Уныние

Максим Семеляк

Греху нужно быть непременно сладким, иначе какой это грех? В унынии подобной сладости хоть отбавляй.

Не могу вспомнить, в какой момент жизни я полюбил унывать. Я приблизительно помню первое знакомство со страхом, грустью, болью, отчаянием, тоской, паникой, смурью и прочей эмоциональной грамматикой. Но свой дебют в качестве человека унывающего отследить не могу.

В детстве уныния, видимо, вовсе нет, точнее оно как-то по-другому называется. Оно всегда сопряжено с физическими неурядицами. Как называется то ощущение, когда кромешным зимним утром тебя вместо не слишком интересных, но все же бескровных уроков гонят в отдаленную поликлинику на заклание диспансеризации, где долго и равнодушно ищут изъяны, а для начала (что самое гнусное) ткнут полуиглой-полубритвой в пунцовый от напряжения палец? Или когда в школе посреди урока распахивается дверь, вваливается медсестра сильно в возрасте, и ты немедленно понимаешь, какие слова она намерена произнести — вариантов нет, потому что Ленку Сабаеву вот точно так же увели на прошлом уроке, а алфавит неумолим. И точно, именно это она и произносит: «Мне нужен Семеляк». Придется встать и зашагать вслед за ней по пустым лестницам на первый этаж, в рекреацию, где между приемной военрука и медпунктом находится стоматологическая каморка, из которой давно утащили все, что только могло хоть как-то обезболивать. Тут, конечно, никакое не уныние, а просто какой-то кошмар.

Что-то похожее на уныние однажды соткалось буквально из воздуха, когда я обучался на втором курсе университета, — в нищее, муторное и промозглое время 93 года. Я сидел и пух на вечерней лекции Бибихина — замечательного покойного философа. За окном была такая мерзость, что не передать — такое ощущение, что в депрессии пребывали даже урны. Лекция была, как водится, про Хайдеггера, и я не понимал решительно ни слова. Электрический плафон жужжал, как фреза, заливая поточную аудиторию дурдомовским желтым светом и стойким обывательским звуком — в этот момент я стал понимать, что у звука бывает цвет, тогда как цвет способен подать голос, и еще неизвестно, что отвратительнее. Бибихин говорил медленно, а люди вокруг записывали, напротив, судорожно — мне показалось, что весь смысл его слов как раз и проваливался в этот зазор между сказанным и записанным. Так хотелось, чтобы зазвонил телефон, но мобильных тогда еще не было. Самое же интересное заключалось в том, что меня решительно никто не заставлял сидеть под этой лампой. То был спецкурс, причем даже не для филологического, а для глубоко чужого мне философского факультета, где у меня и знакомых-то не было. Какого черта я там торчал — для меня такая же загадка, как и пируэты хайдеггеровской мысли. Иными словами, беспросвет я назначил себе сам. В этом смысле воля — ключевое понятие для всех унывающих.

Будучи в высшей степени прибыльной эмоцией, уныние всегда идет изнутри и исключительно по желанию. Если безысходность спущена на нас сверху, то уныние — это инициатива на местах.

Оно окрашивает твой глубоко неоригинальный опыт в горделивый багрянец уникальности, по этой причине уныние практически всегда смыкается с гордыней. Человека массы Ортега называл самодовольным человеком — и получается, что, слегка приуныв, ты автоматически противостоишь самонадеянности любой человеческой компании.

Уныние — это, в общем-то, репетиция боли, пробы отчаяния. И уныние — это всегда и упоение.

Чем уныние отличается от тоски? Тоска — это про других. Уныние — только про себя. Тоска вообще часто идет от излишней наблюдательности, которая в свою очередь порождает известное сострадание (по крайней мере, у меня ровно так и происходит). У тоски много отчетливых образов, я, например, в последние полгода здорово зациклился на картинах из утренних электричек и автобусов. Люди, едущие поутру на работу, — вообще не самое бодрящее зрелище. Но что делает его предельно и безупречно тоскливым, так это плейеры и айподы. Всякий взрослый человек, бредущий по улице с плейером, выглядит глуповато (исключение я бы сделал разве что для бегающих в Центральном парке, уж не знаю почему), но ничто не навевает такой тоски, как вид неловких утренних меломанов. Провода понуро свисают из ушей, как водоросли с утопленниц; слабо доносятся звуки, девяносто девять процентов которых лучше бы не издавать вовсе, а не то что записывать... впрочем, дело тут совершенно не в качестве музыки, гнетет почему-то сам процесс. Что они там слушают? По какой причине? Они словно пытаются утешить себя звуками перед лицом надвигающейся работы, но тщетно — и чем мажорнее звуки в наушниках, тем, как правило, каменнее лицо слушателя. Тоска — это про здесь и сейчас (вышел из электрички — она и кончилась), уныние же всегда старается оперировать категориями будущего, точнее, его отсутствия.

Уныние — это из форм высшей концентрации на себе (отсюда и сладость, и упоение и т. д.) Ровно об этом писал любимый поэт, князь Вяземский: «Уныние! Вернейший друг души! С которым я делю печаль и радость». Когда он заканчивал эти стихи, ему было двадцать семь лет — не зря же парой-тройкой катренов ниже он называние уныние «незрелым ощущением». (Вяземский, кстати, выделял уныние в отдельную категорию, поскольку у него также есть стихи «Хандра» и «Тоска».)

Наиболее совершенный музыкальный аналог уныния — это, как мне кажется, песни Янки; кстати, из всех людей, когда-либо бравших в руки электрическую гитару, она оказалась, насколько я знаю, единственным сочинителем, спевшим про утренний забор крови из пальца. Называть ее песни депрессивными не совсем верно — это именно что панегирики унынию (собственно, почти как у Вяземского). То же упоение, та же гимническая природа. Чтобы воспеть уныние, нужна страсть, иначе музыка будет попросту скучной и скупой. В английском пост-панке, скажем, тоже много уныния, но оно какое-то вынужденно-медицинское, что ли — как те детские стоматологические страхи. Упоения нет ни в Joy Division, ни в других командах из этой плеяды. Там, где у Янки гимн, у Яна, который Кертис, — скорее диагноз и констатация факта.

Честертон (вслед за Байроном, кажется) делил людей на скучных и скучающих. Вероятно, уныние возникает в тот момент, когда скучающий человек пробует стать еще и скучным.

(Янка, Вяземский, Честертон, Ортега — на ум почему-то приходят сплошь архаичные фигуры, но с другой стороны, тема у нас не слишком располагает к актуальному прочтению.)

С унынием еще такая штука, что за него еще при жизни полагается жесткое гендерное воздаяние, поскольку уныние — это именно то, чего не в состоянии простить увлеченная женщина. Та, которая теоретически способна извинить гордыню, убийство, лень, чревоугодие, даже, хм, то, что называется бакалейным словом «прелюбодеяние». Но не уныние. И этот факт, несомненно, вносит определенные коррективы в привычный поведенческий кодекс.

Хроника пикирующего

Пьянство

Дмитрий Данилов

Нет-нет, спасибо. Разве что вина. Вон там сухое есть, можно мне. Бокальчик, ага. Спасибо. Да нет, ребят, вы что, я не пью практически. Да я как-то... в общем, плохо действует на меня. Ну, почему на всех, вот на вас хорошо действует, а на меня плохо. Ха-ха-ха! Нет, правда, совершенно как-то не хочется. Тем более мне вставать рано, мне завтра к шефу на совещание. Да ну, ну как это. Нет, спасибо, ребят, надо мне идти, еще бокальчик, и я пошел. Вон того, сухого, да. Спасибо, вы уж извините, что я так рано ухожу, но правда — надо. Спасибо вам за компанию, ребят, спасибо, ну давайте, рад был всех повидать, созвонимся, пока.