Чтение онлайн

Я открыл глаза. Говоривший сидел на кровати у окна. Он был атлетически сложен, с развитой мускулатурой и загорелой кожей. Какое-то изящество сквозило в тоне его речи, какая-то особая манера, которая отличает морских офицеров от прочих смертных.

— Нет, надо бросать это дело. Все, в последний раз! — заговорил он снова, будто сам с собою.

Я увидел, что он смотрится в зеркало, поглаживая пальцами щеки, заросшие двухдневной рыжей щетиной.

— Каждый день такого перегона прибавляет мне морщин и седины. Вернусь, наверное, и жена не узнает.

— Донат Матвеич Барачевский — вы? — спросил я, вставая.

Человек с интересом взглянул на меня. У него были хорошие, добродушные голубые глаза и светлые волосы.

— Да.

...В 1964 году он впервые доставил «ракету» по горным дорогам к озеру Севан в Армении. А потом, как сам он говорил, «заболел Уральскими хребтами». Но, побывав первый раз на трассе, Барачевский убедился, что некоторые мосты на дорогах не выдержат подобной тяжести, а туннели не приспособлены для транспортировки, узки для речных судов. И пока он пробивал свои предложения, «ракеты» перевозились северными морями. Тяжелая ледовая обстановка иногда задерживала караваны в пути, терялся целый год. Успешное освоение сухопутной трассы сулило большие выгоды и, главное, открывало надежный способ доставки «ракет» в быстроразвивающиеся районы Сибири, где сказывалась нужда в быстроходном и комфортабельном транспорте как раз летом, в период распутицы, когда размокали небольшие местные аэродромы и автомобильные дороги. В конце концов, Барачевскому поручили переправить первый караван. Сейчас Барачевский перегонял второй, опять тратя на это собственный отпуск.

...Провожать «ракеты» высыпало все село. Все были здесь — и старики, и молодежь, всюду прыгали ребятишки. Стоял праздничный шум. Хрипели встречные лошади, пятясь и задыхаясь в сбруе. Нос впереди идущей «ракеты» раскачивался, на поворотах и ухабах он страшно кренился, и, казалось, еще мгновение — и корабль опрокинется вместе с тягачом.

— То-то и оно, — сказал сидящий рядом со мной в «Волге» Барачевский, искоса поглядывая на мое лицо. — Со стороны и глядеть жутко. А все очень надежно. — В основе конструкции, — продолжал он, — точный современный инженерный расчет. Обычные трейлеры пришлось пересчитать. Потом разрезать и варить заново персонально для каждой из «ракет»: у каждой из них вес разный.

Все очень надежно. Изящно и надежно, — после молчания повторил он.

Я почувствовал нотки гордости в его голосе, мне стало ясно, что и следующий свой отпуск он потратит на перегон «ракет» через Урал, а может быть, теперь уже через какой-нибудь другой хребет. И жене его придется привыкать к вновь появляющимся морщинам на его лице.

Не прошло и часа, как идущий впереди головной МАЗ с самой легкой «ракетой» встал. Подтягиваясь, остановился и весь автопоезд. Барачевскому преподнесли на память два кривых и ржавых гвоздя, выведших из строя пару колес трейлера. Перестановка их отняла часа полтора...

Капитаны и шоферы

У Барачевского была своя карта. Книга в черном кожаном переплете, его собственноручно записанная лоция для Уральских гор. Ее он написал, путешествуя в этих местах, когда изыскивал возможность транспортировки кораблей. Изучая дорогу, он подолгу разговаривал с местными жителями и шоферами, и теперь его всюду встречали как старого знакомого. В Афанасьевском старики встретили нас на дороге и, окружив Барачевского, стали сетовать, что проехать через Бисерть в этом году будет трудно. Дожди прибавили воды, к тому же строители дороги брали вблизи переправы гальку, разрыли берег.

Но другого места для переправы не было. Ажурный деревянный мост, перекинувшийся через реку, был не для «ракет». И точно, едва въехав в речку, трейлер с «ракетой» намертво застрял. Вспомогательный МАЗ-500, который все называли «нянькой» и который помогал всем машинам взбираться на подъем, оказался бессильным.

Одного бульдозера оказалось недостаточно. Пригнали второй. Два бульдозера и «нянька» буксовали в реке, не в силах сдвинуть с места трейлер. Механики и капитаны то подкапывали гальку под колесами, то таскали откуда-то бревна, доски. Испробовав все варианты, охрипнув от крика, люди все-таки нашли тот единственный и самый верный, и медленно, под нестройное «ура!» «ракета» переползла, касаясь килем воды, на другой берег. Две следующие — потяжелее — протащили с ходу, на том же дыхании, и лишь четвертая застряла. Это была пожарная, с двумя двигателями, самая тяжелая. Но удалой азарт борьбы, поселившийся в людях после первого успеха, от этого только разгорелся. Заглох один из бульдозеров, и вот уже кто-то тащит трос, раздевшись по пояс, ему помогает другой, сменяет третий — вода невероятно ледяная. Еще через час выдернули и эту «ракету». С ходу взяли еще одну — незначительную — переправу и застряли у шлагбаума через железнодорожный переезд.

— В прошлом году мы прошли эту речку с ходу. У меня записано, — говорит Барачевский. — А сейчас еще день потерян. И везде так. Дожди... Будто идешь каждый день по незнакомому месту.

День катился к вечеру, собирались было и заночевать в Афанасьевском. Но как только сняли мешающие автопоезду провода, шофер головной машины Виктор Кирш, словно изголодавшись по дороге и езде, рванулся вперед и не остановился после переезда. Другие двинулись за ним, сначала недоумевая и ожидая, что он вот-вот встанет, а потом и забыли про это. Начались подъемы, спуски. И снова подъемы, и опять спуски. Геннадий Шехерев едва успевал на своей «няньке» втащить на гору последнюю «ракету», как уже надо было мчаться вперед, помогать спускаться первой. У него да у капитанов сейчас была самая работа. Те шли пешком рядом с колесами трейлера, готовые в любую минуту, в любой момент подложить под колеса «чурбак — шпалу». При реконструкции трейлеров задние колеса остались без тормозов, и «чурбак» был единственной возможностью заставить затормозить вышедший из повиновения трейлер. Однажды у Суксуна уже было так — трейлер свернуло гармошкой, прижав кабину к обочине.

Спустилась ночь, а машины все шли и шли вперед. Постояв перед следующим подъемом, не найдя вдали огоньков «няньки». Кирш решил попробовать один одолеть подъем. С полпути «ракета» потащила машину назад, заставляя ее перескакивать через шпалы, которые в отчаянии бросал под колеса капитан. Кирш сумел вывернуть руль и успел прижать трейлер к бровке. Но, одолев этот подъем и спустившись, все встали.

В темноте у обочины начался суровый шоферский разбор. Барачевский молчал. Кирш, много лет проработавший с трейлерами, смог сказать единственное: если бы у трейлера были тормоза, он бы сам без труда взял этот подъем.

— Непривычно, — оправдывался он.

— И вечно ты, Кирш, гонишь, как на тот свет, — сказал Геннадий. — Вот и сейчас за тобой все погнались вместо того, чтобы поужинать в Афанасьевском. А теперь ночуй голодным.

И тут все сразу вспомнили, что с утра ничего не ели. Капитаны совсем замолчали и полезли по своим «ракетам». Вдруг один из капитанов крикнул:

— Братцы, а ведь у меня в салоне курица сидит. Ей-богу!

— Тьфу, — сказал Коля Ленский. — Да ведь это, кажется, тот парень, которого я вчера на корабль водил. Утром он притащил ее: возьми, у нас еще шесть есть... Придется завтра назад отвезти, а то мать ему уши надерет.

— Отвезем, — сказал Геннадий. — Если и надерет, ничего с ним не станет.

И мне показалось, что он в темноте улыбается. Я вспомнил, как он по дороге признался мне, что «озорным был мальчишкой в свое время и всего семь классов сумел кончить, вот ведь дурак был».

...Я распрощался с автопоездом в селе Кленовском. Барачевский говорил, что теперь им осталось немного: два объезда через железнодорожные пути, а от Свердловска до Тюмени дорога и вовсе легкая, два дня ходу.

Ночью прошел дождь, дорога стала скользкой, ждали трактор, чтобы одолеть подъем. Меняли колеса.

Туман рассеивался, солнце пыталось пробиться сквозь свинцовые облака. Автопоезд стоял словно на дне чаши. Со всех сторон поднимались желто-зеленые осенние леса. Дорога напоминала серебряный обруч, другая половина которого исчезала где-то в облаках.

В. Орлов, наш спец. корр.

Как подчеркивали участники международного Совещания коммунистических и рабочих партии в Москве, во многих странах Латинской Америки «...еще сохранились феодальные пережитки и имеется масса безземельных крестьян». В этом отношении Эквадор — весьма показательная страна. В Эквадоре живет 6 миллионов человек, из них половина — индейцы: кечуа, аймара и другие. В Эквадоре сейчас половина всей земли (а сельское хозяйство — основа экономики страны) принадлежит кучке латифундистов. Эквадор — одна из самых бедных стран континента. Даже по официальным дачным средний годовой доход на душу населения составляет лишь 160 долларов, но для индейских семей он еще ниже — всего 70 долларов. Лишь 5 процентов населения (по тем же данным) питается нормально. Из каждой тысячи детей 115 рождаются мертвыми, а 487 умирают в младенческом возрасте. Почти четвертая часть трудоспособного населения — безработные, больше половины взрослых неграмотны. Почти триста лет длилось в Эквадоре испанское владычество. Теперь на смену испанским конкистадорам пришли американские империалисты. «Зеленое золото» страны — бананы, по экспорту которых Эквадор занимает первое место в мире, — они «перечеканивают» в американские доллары. «Демократические» правители Эквадора, сменяющиеся с калейдоскопичесной быстротой (за довольно короткий промежуток времени они успели «подарить» народу 27 конституций), с готовностью помогают американским монополиям грабить страну. Чтобы понять сегодняшний Эквадор, не обойтись без знания тонкостей местного языка. Слово «индеец» и слово «крестьянин» значат здесь примерно одно и то же, но слово «индеец» более емкое, ибо оно означает не только «крестьянин», но крестьянин непременно нищий, безземельный, бесправный, в полном смысле слова крепостной. Или вот другое слово — «уасипунго». В испанский оно вошло из языка кечуа. Его трудно перевести, лучше объяснить. Вообще-то, «уасипунго» значит небольшой земельный участок. Хозяин дает его индейцу, а тот за это пять дней в неделю работает на его поле или пасет его овец. Но в понятие «уасипунго» входит не только это. Каждый уасипунгеро (то есть тот, кому сдают уасипунго) обязан месяц в году отслужить в хозяйском доме, при этом хозяин его даже не кормит. «Уже в момент зарождения нашей партии мы поднимали знамя борьбы за освобождение широких масс нашей родины, в первую очередь индейцев, которые являются париями на своей собственной земле», — говорится в манифесте Коммунистической партии Эквадора «Сорок лет борьбы за родину и народ». Эта борьба широко развернулась в наши дни. Первоочередной задачей коммунистическая партия считает проведение аграрной реформы. К активной борьбе за нее нужно подготовить массы индейцев-крестьян. Партия посылает в индейские деревни агитаторов. Их задача нелегкая: нужно преодолеть вековое недоверие крестьян к горожанам, нужно объяснить забитым, опутанным суевериями, привыкшим повиноваться католической церкви людям цели и задачи борьбы. Нужно помочь им почувствовать себя людьми. Об этой трудной работе и рассказывает молодой эквадорский коммунист Фаусто Андраде.