Чтение онлайн

— Говорит, видел патрона. Хозяин Кадена и еще трое чужих идут к чосе Хесуса. Манунго их видел случайно: ходил искать теленка.

— Думаешь, уже кто-то донес?

— В такую ночку неспроста гуляют уайрапомучкас (1 Уайрапомучкас (кечуа) — злые духи; здесь — в переносном смысле. — Прим ред.) Хесус задержит их, но, пока змея не вползла, птичка должна выпорхнуть.

Исауро достал из сумки пачку газет, дал мальчику.

— Я вернусь, компаньерито, а вы передайте нашу газету Хесусу, он почитает и расскажет вам.

Мальчик спрятал «Эль Пуэбло» под пончо, выскользнул из чосы, но тотчас возвратился. Объяснил скорее жестами, чем словами:

— Те трое не с пустыми руками. Манунго поведет компаньерос к Большим Камням.

— Нет, нет, не надо.

— Скажи ему, Исауро, пусть уходит и не задерживается здесь. Его изобьют, если увидят с нами.

Я протянул, прощаясь, мальчику руку. Он не знал, что ему делать с моей протянутой рукой, и, пошарив по карманам, сунул мне кусок обсосанной распадуры (1 Распадура — дешевое лакомство из сока сахарного тростника: распадура очень популярна у индейских детей, она обладает крепостью камня, а потому сосать ее можно неделями. — Прим. авт.).

Исауро, пряча улыбку, сказал с издевочкой:

— Получил? Благодари за лакомство. Он его неделю грыз, и тебе надолго хватит.

Мальчик, не понимая, о чем мы говорим, опять начал объяснять что-то. Настаивал на своем. Возражал, когда с ним не соглашался Исауро. Глаза его сверкали: его маленьким считают, а он много раз ходил к Большим Камням, знает, как уцепиться на той тропке, чтобы не сбросил ветер. Надо прижиматься к стене. И он показывал, какая тропка узкая и как он идет по самому краю обрыва.

— Руми, чакинян, — повторил он мне, ища поддержки.

— Говорит, без него не пройти, тропа в один след.

— Чакинян, чакинян, — подтвердил мальчик озабоченно.

— Я помню, как идти, — сказал Исауро, — иди, Манунгито, иди. Не поймали бы тебя с газетами.

Собираясь покинуть чосу, мы решили затолкать телячью шкуру под крышу, чтоб не попалась на глаза, если явится сюда Кадена. Не без труда свернули ее в тугой рулон

— Ты еще мало знаешь о том, что здесь творится, — говорил Исауро, затягивая наспех шкуру жгутом. — В прошлом году Родольфо возвращался из Латакунги, и бандиты, подкупленные Каденой, пустили ему пулю в спину. Утром выступил на собрании рабочих профсоюзов, просил, чтобы поддержали требования пастухов, а вечером его ухлопали. — Как это могло быть? Кондоры, что ли, на крыльях слухи носят?

— При чем тут кондоры? Другая птица соучастница всех мерзостей — черный ворон Ватикана. Тошно мне! Тошно! Кружат над живым, как над падалью! — с неожиданной болью прорвалось у него. Какое-то смутное предчувствие беды сжало мне сердце. Что я знаю о его жизни здесь? Что довелось перенести ему с тех пор, как он бросил колледж и ушел работать в горы?

Но Исауро уже овладел собой, только недобро сверкнули зеленые глаза под тонким изломом бровей да темный румянец проступил на щеках.

«Нет, — подумал я, — такому не нужна и тень сочувствия. Он знает свое место в жизни и не свернет с дороги, даже если ему не суждено дойти до конца».

— Помоги-ка мне. Посвети. — Исауро толкал шкуру под жерди, державшие крышу. Шкура застряла. Не шла. Что-то там мешало ей. Я приподнял светильник, но ничего нельзя было разглядеть; крышка на банке с бензином съехала в сторону, фитиль чуть торчал из нее, пламя металось, гоняя изломанные тени.

— Надо бы поправить крышку...

И тут проклятая шкура распрямилась, как пружина, и неуклюже бахнулась, зацепив коптилку. Исауро подхватил банку. Бензин плеснулся ему на руки. Вспыхнул. Исауро инстинктивно отдернул лицо, пламя охватило его руки. Бросился на картошку, сваленную в кучу, нагребал грязные клубни на руки, сбивая пламя. Загорелась солома. Я бросил на нее шкуру и топтал огонь ногами. Яркий свет привлек внимание. К чосе бежали. На тропе слышался тяжелый топот городских сапог. Стук копыт доносился с асьенды. Мы бросились в спасительную тьму, под ливень. Вслед захлопали выстрелы. Гулко раскатилось эхо.

Скользили. Падали. Карабкались по крутизне, боясь потерять друг друга в темноте.

— К тайта (1 Тайта (кечуа) — папаша. — Прим. ред.) Пачо они не полезут! — крикнул мне Исауро. — Туда и днем-то опасно.

Он был уже на верхней площадке и протянул мне

Как мог я тронуть эту сплошную рану в лохмотьях кожи? Невольно медлил.

— Каррахо! — взревел он. — О чем ты думаешь? Держи, говорю! — подхватил и сильно потянул меня к себе.

Беспорядочная стрельба наугад и топот преследователей остались далеко.

— Им бы хозяйскую чичу пить, а не за коммунистами гоняться, — сквозь зубы процедил Исауро.

От верхней площадки идти было легче, но мешал резкий ветер, и дождь промочил нас до нитки. У Больших Камней разыскали чосу тайты Пачо. Пачо отодвинул щелястую дверь, связанную из легкого тростника, и впустил нас. Раздул огонь в очаге. Поставил на него котел с водой и присел рядом на корточки. Дым тонкой струйкой вытягивался в дыру, проделанную в стене. Как и в других хижинах, никакого освещения здесь не полагалось.

Я снял с Исауро пончо и обгорелую рубаху. Огромные волдыри покрывали его руки до локтей и ободранные кисти, сочившиеся сукровицей

— Останешься, пока заживут руки. У меня есть трава от ожога, — сказал Пачо и положил пучок сухих стеблей на камень, где размалывают зерна. Я принялся старательно толочь их в порошок.

— А цел ли плиего? — снова на кечуа обратился Пачо к Исауро.

— Вот у кого кондоры на службе, — улыбнулся Исауро, переводя мне его вопрос, — кто ж, как не кондор, принес слух о петиции в такую высь? — Цела бумага, тайта, — успокоил он старика.

Беленькие пушистые куиситос — морские свинки— без всякого страха таскали солому из-под наших ног, доверчиво поблескивая рубиновыми глазками. Пачо придавил одну, зазевавшуюся у норки, темневшей в углу чосы. Потом он опустил куисито в кипяток, счистил ногтями шерсть, распотрошил тушку, соскоблил сало с кишок, смазал им руки Исауро и присыпал их порошком из травы.

Тушку бросил в котел, туда же пошла горсть толченых ячменных зерен. Бедный крестьянин убивает морских свинок только в исключительных случаях, хоть вроде бы и полно их в хижине. Выгоднее продать их на базаре. Ими же платят священнику за крестины или за похороны; их приносят в глиняных горшках на могилы близких, как делали в древности инки. Жареные морские свинки очень нежное лакомство, но бедняку оно не по карману.

— Я приготовлю вам суп, компаньерос, — сказал Пачо и опустил в котел мешок, что висел над очагом на веревке, овитой из волокон агавы. Немного поварил и подтянул на прежнее место. В мешке хранились кости, их можно варить много раз, пока не купишь новые.

Подавая глиняную миску и самодельную ложку, Пачо сказал, что мог бы тоже подписать плиего, ведь и он ни гроша не получил за работу на Кадету. Хорошо поплевав на большой палец и тщательно обтерев его о штаны, он мазнул им по котлу, где булькала похлебка, и приложил отпечаток к бумаге рядом с такими же подписями других уасипунгерос.