Чтение онлайн

Воу, аплодирую ей и этой её способности выкручиваться. Всё-таки за время, проведённое за океаном, она изменилась. А было ли вообще что-то искреннее между нами? Или это всё продуманная многоходовка — растоптать меня за тот вечер, когда я отбрил её?..

Если это так, то стратег из неё заебатый. Видимо, желание колоть побольше у нас обоюдное.

— Маленькая лгунья, — говорю в пустоту, вытряхиваясь из тачки. — Садись. Подвезу, раз уж оба тут.

Скорость, с которой она поднимает глаза, в которых читается паника, — феноменальна. Бледнеет. Машет руками, начиная бежать в мою сторону. Попутно что-то выкрикивает, но я не разбираю — хлопнув дверью, прячусь за шумоизоляцией «Рэнджа».

— Мо, послушай, я всё объясню…

Качаю головой. Не малыш ты уже — всё объяснила. И с такими объяснениями нам не по пути.

— Пристегнись, — командую, не отрывая взгляда от собственных пальцев. — Куда тебя отвезти?

— Домой… — лихорадочно защёлкивает ремень и тут же, оборачиваясь, тянется к моему плечу. В этом жесте столько отчаянного страха, попытки нащупать опору в том, кому только что выдрала и сожрала сердце.

Отбиваю её попытку, не стараясь быть аккуратным. Понимаю одно: если она коснётся меня ещё раз — могу просто не рассчитать силу и сделаю ей больно. Физически больно.

— Я хочу домой, Мо.

В её охрипшем голосе столько надрыва, что кажется — она реально подыхает от боли со мной на пару. А так ли это на самом деле или это очередная виртуозная сцена — мне уже никогда не узнать. Доверие сдохло.

Берём курс на родительский адрес. Дежавю всплывает как знакомый кадр хренового фильма. На пассажирском рядом — Жвачка. Её истерика кажется зацикленной записью, которую забыли выключить. Что-то про любовь и про то, что я для неё — всё. Раньше эти слова казались бы святым Граалем, а сейчас они просто вибрируют на стёклах, не проникая внутрь.

Чеканит фразы, как по методичке, целясь в старые шрамы, но промахивается. Её сказками я сыт по самое горло, в желудке желчь кипит от этого вранья.

— Не туда, — скулит она, когда выруливаю на трассу. — Пожалуйста. Я так сильно люблю тебя. Ты не понимаешь…

— Так объясни мне, — челюсть сводит от того, что на глотку готов себе наступить и откатить вынесенный нам приговор.

— Не могу, Мо. Просто поверь и иди вперёд, не оборачиваясь, и я клянусь, что всё будет хорошо!

Она требует веры на пепелище. Просит меня ослепнуть и идти на её голос, но не говорит, как быть с тем, чему я уже свидетель.

— Выходи, — хриплю, не различая интонации собственного голоса. Трещит, как лопнувший пластик.

— Нет, Мо. Я тебя умоляю…

— Ты с ним спала? — вопрос вылетает прежде, чем успеваю его отфильтровать. Грязный, липкий, он заполняет весь салон.

Бу давится воздухом. Мотает головой, а на лице — такой искренний ужас, что на секунду хочется содрать с себя кожу. Ловлю это выражение «святой невинности» на лживом лице и понимаю: всё. Наш корабль не просто идёт ко дну, он уже кормит рыб в бездне.

Когда-то, стоя у этих ворот, я разбил ей сердце. Сейчас она — моё. Вернула долг, не забыв про проценты. Квиты, значит? Нихрена же. Ревёт ведь по живому, и её тоже. Одним выстрелом обоих положила, теперь вместе истекаем на этих кожаных сиденьях.

В голове не склеивается. Глядя на этот надрыв, я готов поклясться — она не играет. Такую агонию не отрепетировать перед зеркалом. Но память услужливо подсовывает кадр: она входящая в тот номер. Это противоречие вскрывает череп.

Что это, Мира? Высший пилотаж лицедейства или я чего-то критически не догоняю? Почему ты так ревёшь?

— Выходи, — рявкаю, замерзая в её Северно-Ледовитом. Предсмертная мысль: как такие честные глаза могут так пиздеть?

— Мир, — говорю тише. — Ты сделала свой выбор. Последствия вместе будем разгребать.

— Мо… что мне сделать?

Болит под рёбрами. По-настоящему болит.

— Ничего, — отсекаю. — Пойми, доверие в паре — это фундамент. А ты по нему отбойным молотком прошлась. Там теперь крошево, понимаешь? Строить не на чем.

Сделав вдох поглубже, продолжаю разжёвывать, хоть уверен, что не обязан.

— Нам конец не потому, что ты какая-то не такая. Проблема во мне. Я сдохну, если буду каждую секунду проверять твою правду на вшивость. Ждать, где ты споткнёшься в следующий раз. Я так не смогу. Никогда.

Не двигается. Просто смотрит, и я чувствую, как меня начинает накрывать тошнота от её близости и собственного бессилия. Она не уйдёт. Сама — ни за что. И это хреново: мне приходится выкорчёвывать её из своей жизни вручную.

Вываливаюсь из машины и, обойдя капот, дёргаю дверь. Вжалась в сиденье — маленькая, против меня бессмысленно, но упорно пытается.

Стиснув зубы, вытягиваю из салона, подхватив за плечи. Не брыкается — она просто виснет на мне мёртвым грузом, цепляясь пальцами за куртку, пачкает её слезами. Всем телом принимаю её конвульсии, продолжая тащить к крыльцу.

Силой разжимаю пальцы на своих рукавах. Один за другим. Оставляю её стоять на ступеньках.

А дальше несусь к машине — если задержусь ещё на секунду, пойду на поводу и затащу обратно.

Бью по газам. В зеркале её фигура размазывается в серое пятно.

Тащусь в первую попавшуюся конуру с вывеской «Отель». К себе нельзя по ряду причин. Первая — есть шанс в этом состоянии не добраться. Вторая — чем ближе к центру, тем сильнее руки чешутся отмудохать пидора. С другой стороны, в этот раз она очень даже добровольно своими ножками к нему ушла. Стоит ли из-за этого хоронить свою жизнь? Однозначно нет, а значит, нужно успокоиться.

Ну и третья причина — я, блядь, реально люблю эту лживую предательницу. Если она приедет за мной домой, вряд ли я смогу второй раз так же ровно соскочить.

Распечатанные билеты в Нью-Йорк лежат в ящике комода — между старым театральным поясом и конвертом с наличными.

Подарок, о котором я так и не успела рассказать.

Из театра я ушла с волчьим билетом.

Официальная формулировка — «идеологические разногласия». Универсальная фраза: звучит прилично, работает безотказно и карьеру она убивает быстрее любой травмы.

Ни сцены. Ни гастролей. Ни возврата.

Любая российская площадка — включая Большой — для меня закрыта окончательно. А от звона директорского возмущения в ушах позвякивает вот уже четвёртый день.

Столько же со мной почти не разговаривает дедушка. С того самого дня между нами выросла глухая стена, которую не пробить ни слезами, ни тщательно продуманными оправданиями. Для него моё решение уйти из балета — не просто смена курса. Это сокрушительный удар по чему-то нерушимому. По репутации. По фамилии. По последним крохам веры в своё продолжение.