Чтение онлайн

Этот невысокий худощавый парень в модной коричневой куртке с белым воротником из овчины появился передо мной как-то внезапно, я не видел, как он вошел. От неожиданности я застыл и долго смотрел на него, отвернувшись, лишь когда заметил удивление в его ответном взгляде. Он сел на свободное место тоже у окна прямо передо мной, достал книгу в самодельной обложке из газеты и стал читать.

В дороге я мысленно рисовал его худое лицо с прямым носом, круглыми глазами, гладкими губами и румянцем на светлой коже, точь-в-точь как у Персея с картины Менгса в Эрмитаже, куда мы с мамой ходили каждый раз, приезжая в Ленинград. Его крупные правильные черты отпечатались у меня в сознании за те несколько секунд, пока я смотрел на него с обычно не свойственной мне бесцеремонностью.

Всю дорогу я незаметно и напряженно следил за движениями мальчика, сидевшего спереди, пытался подсмотреть через щель между окном и спинкой кресла, какую он читал книгу, ловил в отражении на стекле детали его облика. Мне казалось безмерно красивым, как темные густые волосы собирались в прядь у него за ухом, а его бледные с выступавшими костяшками пальцы, кончиками которых он поддерживал голову, были прозрачны, чисты и светились розовым. Когда мальчик смотрел в окно, тени его ресниц то появлялись, то исчезали в бликах солнца между проносившихся мимо деревьев, и я задерживал дыхание, боясь, что он может отвернуться и лишить меня этого зрелища. Сосредоточенный на предмете своего наблюдения, я вряд ли до конца понимал в тот момент, что со мной происходило, мысли до отказа наполнились этим парнем, мне нравилось и то, что он рядом, и моя удобная невидимость у него за спиной.

Я обращал внимание на мальчиков и раньше, о некоторых даже изредка фантазировал, но это никогда не осложняло мою повседневную жизнь, всецело принадлежавшую учебе и спорту. Штормы кипучего подросткового возраста со своевольным либидо обошли меня стороной во многом потому, что я не отличался общительностью, любил проводить время наедине с самим собой, а мои по-хорошему сумасшедшие родители с их любовью, откровенностью и неуёмным творческим темпераментом вполне заменяли мне друзей. Я доброжелательно относился к одноклассникам, но потребность в приятельской близости с ними у меня напрочь отсутствовала. Загадочный незнакомец всколыхнул во мне что-то совершенно новое, и я захотел узнать о нем всё. Тогда в автобусе, мчавшемся неведомо куда, во мне пробудилось любопытство неопытности, которое потом сменится смущением и, позже, страхом перед природой своего желания, безыскусная правда которого станет такой недвусмысленной. Но пока автобус ехал и ехал дальше.

Уже в лагере на распределении по группам я узнал, что мальчика зовут Алексеем, хотя знавшие его по соревнованиям ребята шутливо обращались к нему не иначе, как «Чемпион», и звучащее с иронией прозвище ему удивительно шло. Мы поселились в одном корпусе, но, к сожалению, в разных комнатах. Мои соседи на месяц – четверо бойких парнишек, вполне интеллигентных, как впоследствии выяснилось, – приехали из одной спортшколы, давно знали друг друга и уже не в первый раз проходили сборы в лыжном лагере. Они наперебой вспоминали, что делали здесь год назад, с восторгом описывая бытовые и тренировочные «кошмары», которые нас поджидали.

Всё оказалось не так уж и плохо, по крайней мере, поначалу. Конечно, санаторий с момента его постройки обветшал, спальни, хотя и теплые, давно нуждались в ремонте, в окна коридора и общего туалета на этаже сильно дуло, при этом горячей еды и сладостей нам давали вдоволь, а вокруг базы росли волшебные сосны, свежий запах которых сводил меня с ума. Часть корпусов предназначалась под хозрасчётное отделение, куда за плату пускали редких туристов, приезжавших в основном на выходные.

Из-за двадцатиградусного мороза, который держался несколько дней, мы тренировались по сокращенной программе, с частыми перерывами – наставники не выпускали нас на большую лыжню, ограничиваясь той, что сами проложили вокруг стадиона на территории санатория, а разминку и физподготовку перенесли с улицы в спортзал. Каждого из нас определили в свою условную группу по лыжным дисциплинам и уровню физической подготовки, где нам предстояло подтягивать технику и изучать тактические премудрости гонки. Со второй недели намечались спринтерские, а позднее и длинные дистанции, требовавшие стойкости. Тренеры пообещали, что итогом сборов станет забег на двадцать пять километров (пять пятикилометровых кругов свободным стилем), в котором примут участие не все: для реальных спортивных турниров отбирали сильнейших.

Так или иначе время проходило незаметно, занятия сменялись интервалами отдыха, которые мы заполняли чтением книг и болтовней. Избыток двигательной активности и свежий воздух делали своё дело: к концу дня мы уставали и засыпали, едва склонив голову на подушку.

При любой возможности я украдкой следил за Чемпионом: мне импонировали его старательность и терпение, нравилось, как стремительно он набирал скорость на въезде в горку, как ловко выбрасывал ногу на финише. Меня тоже хвалили за технику, но из-за того, что лыжи мне давались легко, я иногда чувствовал, что не выкладываюсь в полную силу. В отличие от меня, Чемпион всегда с какой-то излишней тщательностью повторял одно и то же упражнение много-много раз – он хотел быть первым во всём. Несмотря на мое тайное внимание к нему, мы не разговаривали и, я бы сказал, существовали по-отдельности, за пределами редких общих тренировок почти не пересекаясь. Раздевалками мы не пользовались, а в душевую ходили с разными группами по очереди, что меня даже отчасти устраивало: других мальчиков я научился не замечать.

Не скажу, что Чемпион на меня никак не реагировал, уже к середине второй недели он начал относиться ко мне как к своему главному сопернику, и если сначала эта конкуренция была едва приметной – временами проскакивала мысль, не придумал ли я, – то позже парных тренировок стало больше, а потом тренеры и вовсе сделали нас постоянными спарринг-партнерами. Вопреки изобилию поводов, осмысленной коммуникации всё же не получалось: я боялся стать навязчивым и обнаружить свой скрытый интерес, а он почти всегда молчал, производя впечатление человека вполне самодостаточного, если не замкнутого, поэтому наше общение сводилось к обмену немногочисленными репликами и краткими сверками того, что наставники велели нам записать в дневники тренировок.

Чемпион снился мне каждую ночь, но в этих мечтательных снах мы были не мы, а какие-то другие люди в том же обличье, будто доблестные персонажи детских сказок или возвышенные герои из произведений немецких романтиков. Утром всё это казалось мистической чушью, и большинства сюжетов я не помнил, оставалось лишь прежде незнакомое желание быть рядом с ним, к которому примешивалось непонятное чувство опасности.

Один из снов я запомнил, потому что он потом, даже спустя несколько лет, с назойливой ясностью воспроизводился почти без изменений. Мне снилось, как я поднимался на очень высокую гору, у ее подножия метровыми волнами вздымался океан, ледяной ветер сбивал с ног и мешал идти дальше. Постепенно уклон становился круче, пока не превращался в отвесную стену. Чудом удерживаясь на ней, я стремился добраться до верха, будто знал, что там – спасение, потому что путь назад отрезан. Чем выше я лез, тем сильнее дул ветер, тем более скользкой от замерзающих брызг становилась каменная поверхность. Я оглядывался вниз и не мог разобрать там ничего, кроме острых скал, темневших в окружении белой пены шторма. Наконец, с трудом добравшись до вершины утёса, я, к своему ужасу, видел, что с обратной стороны горы так же карабкался Чемпион. Он поднимал голову и безмолвно, глазами, молил о помощи. Площадка наверху вдруг оказывалась безнадёжно мала, на ней с трудом помещался один человек. Я тянул руку, какой-то немыслимой силой поднимал его и прижимал к себе. Балансируя на скользком пятачке утёса, мы крепко держались друг за друга – я чувствовал, как постепенно слабею, как приближается гибель. Конец сна всегда терялся в неопределённости, из которой часто вырисовывалось только размытое ощущение свободного падения, что-то резко сжималось внизу живота, как в детстве, когда летишь на качелях. Такие сны смущали меня, я не мог ничего с собой поделать и сильно переживал. От этого бесславно хотелось плакать и бежать домой, но ни того, ни другого я себе позволить не мог.

Совместные тренировки, особенно в перерывы для отдыха между силовыми блоками, со временем стали мучительными: меня одолевали и желание как следует рассмотреть его, и необходимость это желание в себе подавлять. Я с трудом имитировал дружескую нейтральность и, стоя напротив, изо всех сил старался не задерживать взгляд дольше секунды на его алых губах, налитых морозным бордовым цветом, боялся смотреть на Чемпиона, даже когда он закрывал глаза и опускал голову, опершись на палки. Каждый вскользь брошенный взгляд изменнически выхватывал какую-нибудь черту, которая врезалась в сознание и преследовала меня потом везде, куда бы я ни пошёл: плавный изгиб спины, рельеф согнутого колена, волоски, торчащие из-под шапки, или слипшиеся от влаги ресницы – он действовал на меня как радиоактивный минерал, излучающий всепроникающую красоту.

Вне спорта Чемпион не отличался грациозностью, его манеры были грубоватыми, а иногда в присутствии других ребят в нём проявлялось что-то неестественно парняцкое. Мальчишеские игры и шутки насквозь пропитывались обострённой сексуальностью, которая бурлила внутри почти сформировавшихся молодых мужчин, но в силу возраста и социальных условий не находила естественного пути наружу, при этом, не озабоченные собственными табу, мои сверстники могли совершенно свободно разглядывать друг друга, хвастаться косыми мышцами спины или пробовать на ощупь твердость чужого пресса. Непосредственность и беспечность, с которой это происходило в комнате или душевой, мне были недоступны, поэтому я всегда держался особняком.

Отъединённость от подросткового коллектива – малоприятная вещь, она часто становится поводом для насмешек, даже если ты по своему образу жизни, внешности или поведению ничем не отличаешься от других, потому что отторгается всё, что кажется непривычным. С высоким ростом и крепкой мускулатурой я производил впечатление человека, который может отлично за себя постоять – это напрочь исключало какие-либо издевательства, тем более со стороны сверстников, чаще всего уступавших мне в физическом развитии. Тем не менее, моя замкнутость не располагала к себе окружающих, и если в родной школе ко мне все давно привыкли, то в зимнем лагере, среди незнакомых детей я, видимо, слыл странным типом.