Чтение онлайн

— Хорошо, извиняю. Мне можно вставать?

— Желательно еще полежать, у тебя побочный эффект от огромного количества посторонней маны — легкая температура.

— Это ничего, — я села в кровати, обнаружив, что кто-то все-таки догадался надеть на меня ночную рубашку. Подумав, все-таки поднялась.

— Куда ты? — внезапно спохватился Роллон, когда я уже дошла до двери.

— Пить очень хочется, — я немного покривила душой. Хотелось еще хоть немного размять затекшее тело.

Интересно, где я сейчас нахожусь? Оглядевшись, я поняла, что в нашем городском доме, любимом мною с детства. Хорошо, что меня не додумались везти в родовой замок, находящийся в десяти дневных перегонах отсюда.

Папа, судя по всему, все-таки куда-то ушел (чувствую, что на очередное «заудя по всему, все-таки куда-то ушел (чувствую, что на очередное заседание, ных перегонах отсюда. башку. ины. а самые авантюрные седание», проходящее в городских термах), так что набрасываться на меня с упреками в ближайшее время вряд ли кто-нибудь будет. Это радует.

Напившись на кухне вдоволь воды и выпросив у повара яблоко, я возвращалась в спальню, на ходу погружаясь в мысли. Какая-то несостыковка получается… мы ведь пошли убивать некроманта только из-за того, что узнали про Камень Желаний. Однако — камень мы не нашли, некроманта убили, а об артефакте даже и не вспомнили. Надо будет спросить у Роллона, кто же прибарахлил столь полезный в хозяйстве предмет.

— Рол… — начала я, входя в комнату, но тут же осеклась, перейдя на более тихий шаг. Более забавной картины я не видела никогда… Роллон лежал на моей кровати, обнявшись с розовой шелковой подушкой, и спал крепчайшим сном. Светлые волосы разметались по шелку, серебристый обруч наполовину сполз, а выражение лица было настолько мечтательно-безмятежным, насколько вообще может быть… я улыбнулась, еле сдержавшись от смешка. Видимо, организм категорически воспротивился тому режиму, который установил для него Роллон, и попросту не выдержал. Пожалуй, не стоит его сейчас будить, пусть лучше хорошо выспится. Лучше уж он поспит сейчас, чем свалится во время поединка с кем-нибудь.

Немного подумав, я задернула шторы и тихо вышла в соседнюю комнату, устроившись на диване. Ничего, расспрошу его, когда проснется. Спросонья будет машинально отвечать на все вопросы, так что никуда он от меня не уйдет.

Он сам не заметил, как заснул. Наверное, ему просто не стоило садиться на кровать, потому что когда Лита вышла, усталость все-таки взяла свое и организм потребовал немедленного отдыха. Впрочем, Роллон предполагал, что такое когда-нибудь случиться, но чтобы так быстро…

Ему снился сон, немного странный, но очень красивый и вызывающий чуждую ему ностальгию. Сон о том, что было реально и одновременно далеко, что было иллюзией и явью, смехом и слезами… всего лишь о его жизни. Прошлой, оставшейся далеко позади, утонувшей и растворившейся в рассветном утре. Тогда казалось, что навечно. Сейчас… сейчас он вряд ли смог бы дать точный ответ.

Древние постройки, насквозь пропитанные мудростью и силой, купались в лучах уходящего солнца, оставляющего на небе летящие полосы кроваво-красного цвета. Словно у кого-то из богов случайно дрогнула рука, и кубок вина расплескался по скатерти небосвода, оставив после себя вечернюю зарю. Красиво…

Он вдохнул чистый воздух полной грудью, с наслаждением ощущая запах моря, чуть горьковатый и соленый, напоенный ливнем, пропитывающий на побережье каждый камень, да что уж там говорить — каждую песчинку. Родной воздух, в нем словно витали древние сказания и легенды, встающие за спиной и перед глазами.

Он смотрел на море, неторопливо переливающееся под лучами закатного солнца, и море приветствовало его, то лениво накатывая волнами на песок, то испуганно возвращаясь назад. Он улыбнулся, и улыбка могла соперничать только с солнцем, таким же теплым и ярким, дарящим радость и хорошее настроение. Соленый ветер взметнул волосы, поиграл прядями челки, белая мантия адепта, накинутая поверх остальной одежды, затрепетала флагом мира.

Он часто приходил сюда, на этот безлюдный пляж, с одной только целью — послушать музыку моря, посмотреть, как солнце раскрашивает темные волны, или просто — посидеть, слушая лишь тишину и шум прибоя, звуки, любимые с детства. И он всегда приходил сюда один, друзья-сокурсники по университету не знали об этом месте, где его всегда можно было найти во время заката. Об этом месте не знал никто, даже всеведущий отец, скорее всего, не догадывался о том, где проводит вечера его сын. Впрочем… отцу на это всегда было наплевать, он был далек от этого мира и от жизни вообще, царствуя в своем мире страха и отчаяния, где всегда был первым. Как его мать смогла полюбить такое чудовище?

Роллон почти никогда не видел отца, но много слышал о нем от матери, служительницы бога жизни, Алдира. И, слушая, погружался в раздумья. Неужели когда-то он станет таким же? Холодным, жестоким, бесчувственным, повелевающим лишь страхом и смертью и не знающим настоящей, полной жизни? Мать говорила, что бывают моменты, когда он очень похож на отца, а он не замечал и будущее казалось абсурдным.

Усмехнувшись, он подошел к воде, опустив в нее руку и перебрав пальцами. Живительная прохлада была приятной и, подумав, он сбросил мантию на песок, оставшись лишь в обычной одежде. С места он нырнул в волну, скрывшись в ней с головой. Волосы намокли и облепили лицо, мокрые штаны и безрукавка пристали к телу, но это были всего лишь мелочи, не способные помешать наслаждаться жизнью. И он наслаждался. Он наслаждался жизнью и прохладными волнами, позволявшими в них плавать, наслаждался последними крупицами дня, наслаждался молодостью, как наслаждается ей всякий в этом возрасте. Он был счастлив, но немного жалел о том, что это ощущение полного счастья мимолетное, длящееся всего лишь несколько мгновений, однако это легкое чувство жалости растворялось в закате, исчезая вместе с солнцем, неторопливо удаляющемся с небосклона. Жаль, что завтра снова на лекции…

Роллон внезапно открыл глаза, недоуменно оглядываясь. В комнате царил полумрак, солнечный свет почти не пробивался через плотно задернутые шторы, а сам Роллон… лежал, обнявшись с подушкой?! Отбросив ее подальше, он поправил сползший и оставивший на лбу красную полосу обруч и поднялся, чувствуя, что у него затекла левая рука. Кажется, он все-таки заснул, не сумев снова взять свой организм в железные рукавицы. Впрочем, теперь он чувствовал себя намного лучше — очень бодрым, наконец-то выспавшимся и снова готовым к делам и славным подвигам.

Роллон чуть потер виски, окончательно просыпаясь и вспоминая приснившийся сон. Почему ему снится только память, те дни, когда он жил в Элегионе? Почему больше его не посещают предвиденья будущего, как было когда-то? Неужели он разучился смотреть в даль времен? Жаль… а может быть, это и к лучшему.

Странно… ему никогда не снились сны из настолько далекого прошлого, из прошлой жизни, еще до Обряда, когда он был обычным человеком (хотя нет, даже тогда он не был человеком), студентом университета в Эллегионе, живущим самой обычной жизнью, полной радости, счастья и любви. Тогда все было не так, тогда он не мог понять, как это — жить почти без чувств, а если и испытывать их, то в минимальном размере. Он не понимал тогда, как можно быть таким, каким стал впоследствии. Сейчас он узнал и понял многое, но не смог постичь одного-единственного парадокса, который идет за ним по пятам уже всю жизнь.

Его отцом стал Танатос, бог смерти, безжалостный и не ведающий ничего, кроме страха и смерти, и дар повелевать нежитью передался сыну вместе с силой и некоторыми способностями. А его мать же была служительницей бога жизни, способная дарить счастье и удачу, радость, она была способна исцелять людей и, если потребуется, сказать нет самой смерти. В Роллоне сплелись воедино две противоположности, жизнь и смерть, и он прекрасно понимал это, не зная, что делать. Обе стороны были сильны, оба пути раскрывались перед ним. Одним словом отнимая жизнь, другим он мог ее подарить. Он стал практически всемогущим, и даже сейчас, не ведающий страха, боялся этого. Он страшился своей силы, прекрасно понимая, что если он хоть раз оступится, сделает что-то не так, — тогда платить за все придется не ему одному. Обе стороны души — жизнь и смерть, звали к себе, противостоя друг другу и не желая сливаться воедино. Равновесие пока поддерживалось, но оно держалось на грани, словно на тонком лезвии, норовя вот-вот сорваться.