Чтение онлайн

– Что, Мотичка, люба моя, я вижу, он таки успел тебя немного смазать по морде?

Дымчато-синие глаза кавалериста мрачно потемнели.

– Но ты не бойся. Это ему так не пройдет. Мы еще до него дойдем. Только не сегодня. Сегодня еще рано.

Он обнял ее одной рукой за талию и крепко прижал к себе. Она едва доставала головой до его плеча.

– Размещайте раненых по палатам!-сказал он.- А это кто?
– повернулся он к Пете.

– Не узнаешь?
– спросила Мотя, поворачивая к Пете хорошенькое заплаканное лицо с горящей щекой.

– Петя Бачей?

– А кто же!

– Чтоб тебя!
– воскликнул кавалерист, добродушно рассматривая Петю.

– Петичка, вы не бойтесь, - сказала Мотя.
– Это мой супруг Аким Перепелицкий, вы его должны помнить.

– Шаланду "Вера" помните?
– спросил Перепелицкий.

– Ну как же!
– ответил Петя.
– Здорово, Аким.

– Здорово, Петя. Смотрите, какой стал вояка. Георгиевский кавалер. А был простой, затрушенный гимназист.

Их окружали санитары, сестры, нянечки.

Петя не без некоторого тайного тщеславного удовольствия, с воинственной небрежностью пожал богатырскую руку Акима Перепелицкого и тут же вспомнил, как этот самый Аким Перепелицкий однажды ночью на хуторе перед костром сказал околоточному: "Вы мене, ваше благородие, не тыкайте. Мы с вами вместе свиней не пасли", - и с непередаваемым презрением сплюнул в костер.

После того, как всех раненых солдат разместили по палатам и в лазарете на некоторое время установилось неопределенное спокойствие, Мотя сказала Пете, насмешливо играя глазами:

– Ну? Были у воинского начальника? И что же он вам сказал? Так как: будем переезжать на Ближние Мельницы или не будем?

– Валяй!
– весело воскликнул Петя, у которого вдруг гора упала с плеч.

– А то вы, ей-богу, все равно как маленький. Не понимаете, что на свете делается, - оживленно говорила Мотя.

В присутствии мужа она стала какой-то новой Мотей - рассудительной и даже властной, и сразу было заметно, что она привыкла повелевать своим Акимом Перепелицким.

– Значит, так, - сказала Мотя, - пускай Анисим забирает ваши вещи и везет на Ближние Мельницы, а вы с моим Акимом дойдете вместе до вокзала. Слышишь, Аким? Доведешь Петичку до вокзала, а дальше он сам дойдет, дорогу знает. А вы, Петя, лучше снимите с себя все эти цацки, на черта они вам сдались? Вы и так славненький. И не топчитесь на месте, потому что подлец Ближенский уже вызвал сюда по телефону юнкеров и скоро здесь будет дело. А ты, Аким, слушай здесь, - строго обратилась она к мужу, - на съезде в Петрограде долго не задерживайся.

Мотя положила на грудь Перепелицкому руки, и они стали целоваться.

Затем Перепелицкий с вещевым мешком за спиной довел Петю до вокзала, и тут Петя убедился, насколько Мотя предусмотрительна: на улице, ведущей в сторону Ближних Мельниц, стояла застава рабочей Красной гвардии, пропускавшая дальше только своих.

Аким Перепелицкий сказал начальнику заставы несколько слов, и Петю тотчас пропустили, хотя и покосились на все его "цацки".

– И ходу!
– крикнул ему вслед Аким Перепелицкий, направляясь к боковому ходу вокзала, где уже, сидя на ступеньках, его дожидались несколько солдат и матросов Черноморского флота и Дунайской флотилии, его попутчики, тоже делегаты на Второй съезд Советов.

А немного погодя вместе с подоспевшим Чабаном Петя уже раскладывал свою походную кровать в том самои сарайчике, где он однажды некоторое время жил перед войной.

Ему помогала устроиться пожилая женщина в темном старушечьем платочке, Мотина мама, о существовании которой Петя, признаться, совсем забыл, хотя именно она кормила его когда-то таким вкусным кулешом и таким жгучим, огненным борщом с чесноком, и стручковым перцем.

Петя даже забыл, как ее зовут. Теперь ему неловко было об этом спросить, и он называл ее ласково, но неопределенно: мамаша.

Она сильно постарела и по-прежнему была молчаливо-приветлива, все время без устали ходила туда и сюда по хозяйству, а на Петю смотрела с лучистой улыбкой, грустно покачивала головой - ведь это был мальчик Петя, кавалер ее девочки Моги; а теперь Мотя выросла, вышла замуж, а Петя уже офицер - подумать только! Сама же она стала старушкой…

Кроме Пети, в сарайчике помещались еще Павлик и Женька. Они спали валетом на большой деревенской кровати. А в уголке стояла самодельная коечка Чабана.

– А ты, брат, оказывается, большой ловчила!
– сказал Петя, с удовольствием рассматривая своего вестового, гладкого, отъевшегося, с томными украинскими глазами, ленивой улыбкой, в новой темнозеленой шерстяной зимней гимнастерке с красной нашивкой за ранение на рукаве.

– Это что за нашивки?
– строго спросил Петя., - За ранение.

– Когда же это тебя успели ранить? Чабан замялся.

– Говори.

– Меня ще не ранили.

– Так какого черта ты носишь нашивку?

– А это я с вами за компанию, - простодушно сказал Чабан.
– Как вы себе нашили, так и я себе нашил,

– Оригинально.

Петя не мог не засмеяться.

– Ну и арап же ты, братец! Где же ты без аттестата питаешься?

– Где придется, господин прапорщик.

– Подпоручик, - поправил Петя.

– Виноват, господин подпоручик. Так что питаюсь как когда: когда в нашем лазарете что-нибудь возьму себе в бачок, когда туточки, в железнодорожных мастерских, отольют из красногвардейской кухни.

– Ишь ты! То-то, я смотрю, какой ты стал гладкий. Кто же тебе стирает?

– Хиба же вокруг мало дивчат?
– нежно промурлыкал Чабан, скромно опустив густые ресницы.

– Так, я вижу, тебе здесь, в тылу, совсем не плохо.

– Як охфицеру, так и его вестовому!
– вздохнул Чабан.

– Ну, ты, брат, до меня не равняйся. Обнаглел.

– Так точно!

Вечером, как в былые времена, вся семья собралась к ужину: не было только Моти, дежурившей в лазарете.

Сначала появились Женька и Павлик, ободранные, как коты, голодные, с поясами, надетыми через плечо. Павлик шел впереди с рапирой в руке, а Женька тащил за ним целую вязанку каких-то странных палашей и эспадронов.

– Сваливай в угол. Завтра будем раздавать отряду по списку. А, братуха, здорово!
– воскликнул он, увидев Петю, и с весьма независимым видом протянул ему руку.

С того времени, как они в последний раз виделись в лазарете, Павлик еще более вытянулся, возмужал, огрубел. Если бы не гимназическая куртка и фуражка (впрочем, уже с вырванным гербом), то он ничем не отличался от простого рабочего паренька с Сахалинчика.

– Это что за оружие?
– спросил Петя, любуясь лицом брата, его грозно сверкающими и в то же время ясными глазами.