Чтение онлайн

Зинаида Серебрякова показала себя замечательным ориенталистом. Она очень надеялась на продажи работ с выставки, но они только-только покрыли расходы на аренду помещения. М. Л. Зеликин писал П. Д. Эттингеру из Парижа в Москву: «У Bernheim’a открылась выставка З. Серебряковой. Я был там два раза и был буквально восхищен. Вещи эти должны нравиться, эффектны, а кроме того, должны найти и специального покупателя, связанного с колониями (вся выставка — результат путешествия в Марокко), но я видел, что продано лишь 2–3 вещи из 50» [117] .

Следующая выставка, прошедшая в галерее В. Гиршмана 30 апреля — 14 мая 1929 года, была более коммерчески удачной. Работы приглянулись парижским коллекционерам. Выставка также понравилась Сомову: «Множество прелестных этюдов: ню, натюрморты, пейзажи, портреты… Успех Серебряковой очень недурной, в 1-й день она продала на 10 тысяч и получила заказы на портреты» [118] .

Но сама Серебрякова первой поездкой в Марокко была недовольна. О своих трудностях в путешествии она писала брату Евгению: «Очень мне помешало, что я была одна и стеснялась и боялась уйти из города, поехать в горы Атласа и другие города Марокко, например, в Фес, который, говорят, в сто раз живописнее Марракеша» [119] .

Поэтому, когда бельгийский банкир Анри Лебёф предложил Серебряковой еще раз поехать в Марокко на тех же условиях (по приезде он заберет понравившиеся ему работы), художница согласилась. Символично, что эта поездка состоялась ровно через 100 лет после Делакруа и тоже в период дождей. На этот раз был выбран другой маршрут. В феврале 1932 года пароходом она добралась из Марселя до Касабланки. Несколько недель прожила в Фесе, посетила город Сефру, где рисовала марокканских евреев, и живописный город Мулай-Идрис, открытый для европейцев всего за несколько лет до этого. В конце февраля — начале марта переехала в Марракеш, где получила пропуск от инспектора по искусству и историческим памятникам Марокко с разрешением свободно работать во дворцах Бахия и Дар-Бейда (госпиталь Мезоннав), усыпальнице Саадитов и других местах.

На этот раз кроме пастели художница взяла с собой масло и темперу. Своей свежестью, обобщенностью, повышенным вниманием к свету темперные пейзажи Феса и Марракеша родственны дореволюционным пейзажам Нескучного. В Марракеше Серебрякова снова остановилась в доме мадемуазель Леру в самом центре города, на улице Риад Зитун, рядом с дворцом Бахия. В письме дяде Шуре и тете Ате она пишет о плохой погоде: «Скоро я уезжаю из Марракеша, где мне этот раз так не повезло — весь март солнца („шимса“) не было, а только „шуа“ (дождь). И хотя здесь необычайно pittoresque [фр. живописно], но одной мне трудно рисовать» [120] . В начале апреля она вернулась в Париж.

За время поездки было создано более 200 работ. Более 40 из них экспонировались на большой персональной выставке в галерее Шарпантье в Париже 3–18 декабря 1932 года. Выставка получила самые положительные отзывы в прессе. Критик Камиль Моклер в газете Ле Фигаро писал: «У госпожи Серебряковой живописный темперамент подкреплен глубоким и упорным изучением натуры. Никогда еще современное Марокко не было увидено и воспето лучше. И как мы должны быть довольны, что среди окружающей нас посредственности можно встретить талант такой величины» [121] .

На следующий день, 10 декабря, в газете Последние новости вышла статья Александра Бенуа, в которой он тоже высоко оценил марокканские серии Серебряковой: «Пленительна серия марокканских этюдов, и просто изумляешься, как в этих беглых набросках (производящих впечатление полной законченности) художница могла так точно и убедительно передать самую душу Востока… Сколько правды и своеобразной пряности в этих розовых улицах, в этих огромных базарах, в этих пестрых гетто, в толпах торгового люда, в группах зевак и апатичных гетер. Все это в целом du beau documentaire [фр. очень документально] и в то же время de la beaute tout court [фр. просто красиво]. Люди такие живые, что, кажется, точно входишь с ними в непосредственный контакт, точно лично знакомишься с ними» [122] .

Однако на выставке ничего не было продано, и Серебряковой пришлось расплачиваться с галереей своими произведениями. Бенуа объяснял это экономическим кризисом. Но была и другая причина — недостаточная популярность художницы, принципиально отказавшейся работать в модных в то время новых направлениях. Евгений Лансере в письме сестре от 20 апреля 1933 года из Тифлиса писал: «То, что на твоей выставке ничего не продалось, поразительно и нелепо; может быть, не только кризис, но и отсутствие рекламы, так сказать; но, казалось бы, это дело Charpantier… Ведь, судя по аукционам, деньги-то есть».

В России о марокканских поездках Серебряковой знали только ее родственники и знакомые. Только в 1964 году некоторые работы привезла в Москву Татьяна Серебрякова — на следующий год они были показаны в Выставочном зале Союза художников СССР. В статье о творчестве матери Татьяна особенно выделила марокканские путешествия: «Самые яркие и счастливые воспоминания за все годы, проведенные матерью за рубежом, — это ее поездки в 1928 и 1932 годах в Марокко, где она нашла людей и природу, вдохновивших ее. Соприкосновение с этим сказочным миром заставило ее забыть все неприятности, она бродила по улицам Марракеша и Феса и рисовала, рисовала… Рисовала так жадно, так много, что ей не хватило бумаги, которую она взяла с собой, и Катюша выслала ей еще партию. В этот период она работала буквально молниеносно. Эта молниеносность была вызвана тем, что Коран запрещает людям позировать, и ей с трудом удавалось за небольшую плату „ловить“ модель. Она рассказывала мне, что больше тридцати минут не трудилась ни над одним пастельным портретом, а ведь каждый ее набросок является законченным произведением искусства!» [123]

Более поездок в такие экзотические страны, как Марокко, у Серебряковой не было, но в 1936–1937 годах тема Востока прозвучала в оформлении виллы Броуэра Мануар дю Рёле. Сын художницы Александр разработал географические карты в картушах с очертаниями берегов Бельгии, Марокко, Юго-Восточной Азии и Патагонии, связанных с деятельностью Броуэра и его предков. Сама Серебрякова, так же как в оформлении Казанского вокзала, изобразила эти страны и регионы в виде аллегорий, одновременно символизирующих разные времена года.

Марокканские поездки художницы выделяются экзотичностью впечатлений, способствовавших полному раскрытию дарования Серебряковой в станковой графике. Многие произведения созданы быстро, подчас с элементами импрессионистической манеры. Отсюда присущее им ощущение легкости исполнения и просветленности образа в целом.

За две марокканские поездки художница создала более 300 портретов, пейзажей, уличных сцен, изображений обнаженных марокканок, множество набросков. Несмотря на сезоны дождей, в большинстве работ ощущается южное солнце, делающее цвета ярче.

В поздний парижский период Зинаида Серебрякова испытывала особенные трудности — прежде всего ухудшилось ее здоровье. По удивительно жизнерадостному творчеству художницы сложно догадаться о многочисленных личных переживаниях, таких как потеря мужа и разделение семьи, и ее физических недомоганиях. Еще в 1902 году Екатерина Николаевна Лансере отвезла дочерей в Италию, боясь проявления у них туберкулеза. В 1926 году врачи все-таки нашли у Серебряковой туберкулез, но он не беспокоил ее. Более серьезные проблемы доставляли глаза. В 1904 году Зинаида Серебрякова частично потеряла зрение на один глаз, что послужило развитию ее особенного художнического видения и по сути оградило от мелочной детализации, на которую так сетовал, в отношении собственного творчества, ее брат Евгений Лансере. Видимо, по этой же причине особенным образом развивалось у Серебряковой и чувство цвета и композиции. В 1921 году, восхищаясь ее талантом колориста, Борис Кустодиев писал: «Колорит — это оркестр красок. Петров-Водкин — это раскраска, он не колорист. Сомов — тоже не колорист… У Серебряковой один глаз, но какое свое чувство формы!» [124]