Чтение онлайн

Интерес к Магрибу, и в том числе к Марокко, в 1920–1930-е годы только возрос. В 1912–1956 годах Марокко находилось под протекторатом Франции. В 1927 году султаном стал 18-летний Сиди Мухаммед Бен Юсуф (с 1957 г. — король Мохаммед V), открывший многие места в стране для туристов. Сюда приезжали художники Александр Рубцов, Василий Шухаев (в 1932 г.). Многие русские эмигрировали в Марокко. Безусловно, больше всего в Марокко было французских художников. В 1920 году на деньги барона Э. Ротшильда несколько марокканских городов посетил Камиль Буари (в 1922 г. в Париже прошла выставка его работ). Многие французы оставались жить в Марокко (Анри Понтуа, Жак Мажорель, Габриэль Руссо, Маргерит Делорм, Женевьева Барьер Демнати и др.). Таким образом, у Серебряковой было много предшественников и предшественниц, искавших здесь вдохновения. Но думается, что именно Серебряковой должна принадлежать слава исключительного мастера, не только передавшего многочисленные этнографические подробности жизни марокканцев, но и облекшего эти особенности в выразительную художественную форму, далекую как от сухого академизма, так и от обобщенно-отвлеченного модернизма.

Интерес Зинаиды Серебряковой к Востоку проявился еще во время поездок в Крым в 1911 (Автопортрет в шарфе) и 1913 годах. Особенно же в 1915 году, когда она получила заказ на росписи интерьера Казанского вокзала в Москве и исполнила эскизы четырех панно с женскими фигурами, олицетворяющими страны Востока: Турцию, Японию, Индию и Сиам. Укреплению этого интереса способствовало и творчество родственников и друзей.

Востоком в семье Лансере заинтересовался еще отец Серебряковой скульптор Евгений Лансере, в 1870-е годы несколько раз побывавший на Кавказе. Осенью 1874 года Лансере и его молодая жена совершили свадебное путешествие в Грузию. Местная культура вдохновила мастера на создание многих этнографически достоверных скульптурных изображений грузин, татар, черкесов, лезгин. В 1883 году он посетил Алжир, в результате чего появилась «алжирская» серия работ Лансере (Большая арабская джигитовка, Араб с убитым сыном и др.). Скульптор умер рано, но смог передать детям свой интерес к изучению разных народов и регионов, особенно старшему сыну Евгению, на которого часто «оглядывалась» в творческом плане его младшая сестра Зинаида. С 1912 года Евгений Лансере много работал на Кавказе. Большую известность, благодаря опубликованным дневникам и рисункам художника (Лето в Ангоре, Ленинград, 1925), получила его поездка в Турцию, совершенная в 1922 году. «Восточный» опыт брата был очень важен для Серебряковой. В письмах она интересовалась его путешествиями. А в 1927 году в связи с его приездом во Францию смогла и лично его расспросить. Критик Лоллий Львов в журнале Иллюстрированная Россия (1927, № 30) писал: «Сейчас Е. Е. Лансере в Париже. Приехал в Париж в день открытия здесь выставки „Мира искусства“ и участвовал на этой выставке несколькими картинами из большого цикла своих работ, выполненных за последние годы на Кавказе. Размеренность, покой, сосредоточенность — вот характерные черты „восточного“ творчества недавнего „западника“ Е. Е. Лансере».

Интересовалась Серебрякова и поездками И. Билибина (в 1920–1925 гг. жил в Египте), А. Рубцова и А. Яковлева. 29 мая 1933 года художница писала Евгению Лансере: «Сейчас интереснейшая выставка Яковлева — путешествие его с экспедицией в Центральную Азию — 400 вещей, одна лучше другой, впечатление потрясающее от его мастерства! Мне многие его пейзажи со сценами танцев (Афганистан), группами всадников, монголами и пр. напомнили твою манеру и твое мастерство».

1928 год был для Серебряковой успешным. Она работала в мастерской, выбранной еще в прошлом году вместе с братом Евгением во время его последней заграничной поездки. В марте в Париж приехала дочь художницы Екатерина, летом они вместе поехали в Кассис под Марселем. В мае — июне 1928 года Серебрякова участвовала в «Выставке старого и нового русского искусства» в Брюсселе, где познакомилась с бароном де Броуэром, впоследствии предложившим ей поездку в Марокко с условием, что сможет взять себе понравившиеся работы. Художница долго обдумывала предложение, и опыт брата подтолкнул ее принять приглашение.

Путь в Марокко пролегал через Испанию, которую Серебряковой тоже было интересно посетить. В 1965 году она писала Валентине Павловне Князевой: «Первую поездку в Марокко я „совершила“ через Испанию до Мадрида, где успела (от одного поезда до другого) „пробежать“ по музею Прадо и безмерно насладиться Веласкезом и Гойей… Но, конечно, к сожалению, срок был слишком короток, чтобы как следует осмотреть этот дивный музей… После Мадрида, приближаясь к Андалузии, пейзаж стал меняться, и я восхищалась роскошной природой юга Испании из окна поезда, увы!» [113]

На юге Испании она села на паром и переправилась через Гибралтарский пролив в Танжер. Далее по берегу доехала до столицы Марокко — Касабланки. Но основной целью первой поездки был древний и до сих пор один из наиболее притягательных городов Марокко — Марракеш. «Дорога от Касабланки до Марракеша совершенно гладкая и напомнила мне даже нашу Курскую губернию, но, подъезжая к Марракешу, вдруг начинается Африка — красная земля и пальмы, а вдали снежная цепь Атласа, но очень далеко, так что почти всегда закрыта облаками. Марракеш же весь розовый и совершенно ровный, без гор и холмов», — написала Серебрякова в пространном письме брату по приезде в город [114] .

В Марракеше первые дни Серебрякова жила в отеле «Континенталь», а затем у знакомой Броуэра, мадемуазель Леру, врача по профессии. На протяжении месяца (с конца декабря до середины января) художница была увлечена всем, что ее окружало: людьми, природой, традициями, деталями повседневной жизни. Несмотря на трудности, связанные с позированием в мусульманских странах, ей удалось запечатлеть пастелью несколько десятков местных жителей, иногда с детьми, в национальных одеждах, в обычной для них обстановке. В том же письме брату Евгению от 24 декабря 1928 года художница сообщает: «Меня поразило все здесь до крайности — и костюмы самых разнообразных цветов, и все расы человеческие, перемешанные здесь, — негры, арабы, монголы, евреи (совсем библейские) и т. д. Жизнь в Марракеше тоже фантастическая — все делается кустарным образом, как должно быть было и 1000 лет тому назад. На площади — называется Джемаль Эль Фна — каждый день тысячи людей смотрят, сидя кружками на земле, на танцы, фокусников, укротителей змей (совсем как дервиши и индусы) и т. д. и т. д.». Серебрякова редко обращала внимание на архитектурные памятники. Они интересовали ее только в контексте своеобразной восточной жизни. Немногочисленны и самостоятельные пейзажи (виды городских стен, предгорий Атласа, села Тамеслут). Значительно больше быстрых зарисовок: сцен с торговцами, музыкантами, курящими, пьющими чай, мастерящими, отдыхающими, в том числе около верблюдов, и т. д. Именно в этих жанровых сценках Серебрякова предстает как замечательный мастер композиции, умело распределяющий основные повествовательные акценты с помощью подробной объемной проработки лиц и предметов не только на первом плане. При различной фокусировке, часто ограничиваясь лишь контурами, художница тем не менее оставалась реалистом, что отличает ее от многих современных ей ориенталистов. Особенно в пастелях поражает ощущение легкости исполнения и самобытности художественного языка, который Серебрякова выработала, не стремясь угнаться за модой и успехом.

Тем не менее писать людей было очень непросто. Марокканцы, видя, что Серебрякова рисует их, либо закрывали лавки и уходили, либо требовали деньги. Особенно трудно было, как всегда на Востоке, создавать женские портреты. «Все женщины закрыты с ног до головы, и ничего, кроме глаз, не видно… Вообще же я рискнула этой поездкой, так как деньги на нее дал мне взаймы тот господин Броуэр, у которого я рисовала в Брюгге летом портреты. Он хотел, чтобы я здесь сделала „ню“ с туземок прекрасных, но об этой фантазии и говорить не приходится — никто даже в покрывалах, когда видна только щелка глаз, не хочет позировать, а не то что заикнуться о „ню“». Но художнице все-таки удалось сделать и несколько работ с изображением обнаженных.

В конце января 1929 года Зинаида Серебрякова вернулась в Париж с большим багажом впечатлений и работ. Родные с нетерпением ждали ее. Александр Бенуа писал Федору Нотгафту в Ленинград 25 января: «Зина застряла в Марокко, но на днях возвращается и, несомненно, с кучей отличных вещей (в письмах, по обыкновению, жалуется, что ничего не делает)». В письме брату Евгению Серебрякова упомянула общее количество созданных работ: «Сделала я в Марракеше 60 этюдов… Я там рисовала только пастелью и, как всегда, типы людей, а пейзажей всего три» [115] .

Уже 23 февраля в галерее Бернхейм-Жён открылась выставка работ Серебряковой «Путешествие в Марокко», продлившаяся до 8 марта. Отзывы о выставке были разными. Из письма Константина Сомова сестре (Париж, 5 марта 1929): «Здесь теперь выставка Серебряковой — этюды с натуры, сделанные во время ее недавнего путешествия в Марокко. Есть вещи очень красивые и звучные по краскам, но много и довольно банальных». Для многих французов это было открытие новой художницы, старые же ценители увидели на выставке новые яркие черты ее дарования. Об открытии иной стороны таланта Серебряковой Николаю Лансере писал Александр Бенуа из Парижа в Ленинград 17 мая 1929 года: «Своей коллекцией Марокко, созданной в течение всего только шестинедельного пребывания, она просто всех поразила: такая свежесть, простота, меткость, живость, столько света!» Л. Львов отмечал, что Серебрякова «показала нам целую вереницу своих, исполненных жизни и яркости запечатлений экзотических видений Марракеша — пленительную сюиту своих пастелей, так мастерски повествующих о своеобразной красоте этого африканского края» [116] .