Зинзивер
Шрифт:
– Митенька, неужели тебе так много платили за вирши?!
Она впервые со времен запрета попросила почитать стихи. Я прочел посвящение - "Проклятые слова поэтов...". Розочка была потрясена:
– Митенька, ни за что не поверю, что у тебя была такая женщина. Сознайся, что придумал?!
Я смутился. Она вдруг перевела разговор, сказала, что я стал писать намного лучше прежнего. Это очень тронуло меня, я почувствовал, что Розочка стала другой, менее агрессивной. Раньше она ни за что не отстала бы от меня, мое смущение только подзадорило бы ее... И тогда я признался, что теперь совсем не пишу - не тянет, "в гостях у Бога" распрощался со своей Музой.
Я, конечно, допустил оплошность. Но и здесь как по-новому она отреагировала! Улыбчиво приподняла брови, переспросила:
– Со своей Музой?!
– И тут же с мягким и веселым сожалением, нараспев, сказала: - Жа-аль, очень жа-аль, потому что теперь твои стихи настоящие, они, Митенька, дороже денег.
Это было так неожиданно и так приятно, что я пообещал: стихи будут, и предложил пойти по магазинам или в какой-нибудь парк или зверинец. И парк, и зверинец не работали, но мы все равно поели пирожных, а потом пошли в универмаг.
Она примерила плащ, итальянские сапоги с немыслимым количеством пряжек и бляшек. Комбинированное платье - перекличка темно-бордового и темно-синего. И еще одно - в золотой горошек до талии, а дальше клеш вперемежку с зелеными клиньями. В этом, в горошек, она была точь-в-точь как школьница. Платье до того подошло ей, она была в нем настолько красива, что продавщицы из другого, обувного отдела принесли ей белые туфли. (Незаметно для Розочки я их тоже купил.)
В магазине "Богатырь" купили Раисе Максимовне бордовый плащ и спортивный костюм "Рибок". А еще коричневые туфли с пестрыми шнурками сорок второго размера, очень-очень похожие на мужские, но, видимо, из-за шнурков попавшие в женский отдел. Кстати, Розочке тоже купили "Рибок" и очень красивые кроссовки "Найк". Себе ничего не взял.
– Ты поразишься, - сказал я, - когда дома откроешь шкаф. Одно время я ездил в Германию - у меня столько всякого шмотья!..
В гостинице, прямо в кресле, уронив руку на пол, мертвецки спала Раиса Максимовна, а напротив на столе стояла ее знаменитая темно-коричневая бутылочка с закручивающейся пробкой. Бутылочка была пустой, и я наполнил ее "Столичной". Розочка очень выразительно посмотрела на меня, но ничего не сказала.
Приехали мы домой утром.
Когда приезжаешь из областного города в Москву - разницы почти не чувствуешь. Зато когда приезжаешь из Москвы - разница огромная. Ни такси, ни носильщиков - ничего. Мне пришлось дважды возвращаться на перрон за чемоданами и сундучком Раисы Максимовны. К тому же все вокруг было перекрыто милицией. Оказывается, ночью сгорело здание вокзала, точнее, его содержимое. Многие приехавшие сочли данный факт плохим предзнаменованием. А Раиса Максимовна настолько испугалась, что готова была повернуть назад, в Черноморск. Но все обошлось.
С роздыхом мы наконец поднялись на площадку третьего этажа. Среди сумок, пакетов и чемоданов Раиса Максимовна сидела на своем сундучке, "как король на именинах..." и даже более - как козырный туз. Теперь было понятно, почему, несмотря на все уговоры Розочки не брать сундучок, Раиса Максимовна все-таки его взяла, - когда она сидела на нем, чувствовалась ее несокрушимость. Я почему-то разволновался и, пока возился с замком, почти физически ощущал плотность обступившей тишины. Наконец дверь открылась вздох облегчения. И сразу удивленный возглас Раисы Максимовны:
– Ще дверь?!
Мы с Розочкой весело переглянулись и со смехом стали затаскивать вещи. А потом началось пиршество, пиршество души. Я не знаю слов и понятий, которыми можно одновременно выразить и радость, и робость, взлет и падение. Да-да, этому нет слов!
Розочка забежала в зал:
– Ми-тя! Ми-тень-ка!
– Она бросилась мне на шею - и все ее чувства как бы запечатлелись в поцелуе. И тут - голос Раисы Максимовны, какой-то испуганно-изумленный:
– Л?епо, л?епо... да что там - лепота!
Раиса Максимовна посмотрела в окно, на золотой купол Софии, чуть-чуть выпрямилась и, совершив крестное знамение, поклонилась.
– Ле-по-та!
Машинально достала темно-коричневую бутылочку, но, почувствовав на себе Розочкин взгляд, вдруг смутилась и с такой детской растерянностью спрятала ее за спину, что мне стало жаль Раису Максимовну, как если бы она была и моей матерью.
– Давайте, давайте, я тоже не откажусь, - вмешался я.
– Тогда уж и мне!
– воскликнула Розочка.
Мы все по глоточку отхлебнули из бутылочки, а потом на равных ходили по комнатам и смотрели на все как на сообща нажитое. Это странно, наверное, но я вместе с ними будто впервые входил в комнаты и так же, как и они, ощупывал шторы и покрывала и удивлялся коврам и обоям, дескать, живут же люди! И только в кабинете, в котором, кроме общежитской постели на полу и двух крылаток на стене, практически ничего не было, мы ничего не потрогали. Мы как-то очень сильно почувствовали разницу "температур", во всяком случае, застыли как изваяния. Выручила все та же Раиса Максимовна:
– Слава Б?огу, хоть одна жилая комната!..
А потом началось новоселье, то есть самое настоящее пиршество.
ГЛАВА 42
Все-таки Алексей Феофилактович нашел себя!
Одноэтажное здание, некогда огромное и безвкусное, а теперь с арками и колоннами, эркерами и лоджиями, с высокой "чешуйчатой" крышей и со стрельчатыми слуховыми окнами, казалось сказочным. Даже кирпичные трубы вентиляторов и дымоходов были отделаны какой-то кружевной виньеточной кладкой.
– Ну что, поэт?!
– Собственным глазам не верю!..
Мы обнялись. Двуносого было не узнать. Черное демисезонное пальто, красный шарф и какая-то с наворотами кепка. Из-под пальто белая рубашка, галстук - не Двуносый, а форменный, или фирменный, дипломат.
– А что ты хочешь, Митя, меня выдвигают в местную думу! Я хочу, чтобы ты тоже поучаствовал в моей группе доверенных лиц.
Вот тебе и Алексей Феофилактович!..
По внутренним залам и зальчикам мы проходили с оглядкой. Всюду кипела работа. Двуносый несколько раз подчеркнул, что ждал меня - опасается за отделку. Но опасаться было нечего, у него работали три бригады отделочников с Украины - настоящие мастера. В большом зале я сказал, что на антресолях будут стоять самые престижные столики, а потому ограждение и главная люстра должны быть произведениями искусства. К моему удивлению, Двуносый вытащил блокнот и тут же записал замечание.
Особенно мне понравился зальчик за антресолями, человек на тридцать пятьдесят. Круглые окна - как иллюминаторы, а на стеклянных дверях клипер (знакомый мой "Катти Сарк"), точь-в-точь с пакета московского чайного магазина.
– Здесь будет зал Поэзии, - услышал я громкий и сильный голос.
За моей спиной стоял лобастый и совершенно заросший лицом молодой человек. Гривастый, как Карл Маркс, он между тем был тонок и звонок - самый настоящий цыпленок с головой льва. В его глазах сверкал голодный огонек, и он, разговаривая, кричал и поглядывал на "дипломат" в руках Двуносого. (Двуносый появлялся с ним в день зарплаты.)