Чтение онлайн

– А какие перспективы ты вообще видишь для нашей профессии? – спросил Старый.

– Уровень двадцатых – тридцатых годов двадцатого века, – слегка подумав, ответил тот. – В чем-то даже выше их – диагностика, методы терапии. Если освоят выпуск необходимых лекарств, так и вообще будет здорово. А их не так и много надо – в Великобритании было тридцать тысяч наименований препаратов, а скандинавские страны, к примеру, в это же время обходились тремя тысячами. Только потому что там законодательно было запрещено регистрировать медикаменты, если у них не было какого-то кардинально нового механизма действия. А я так думаю – можно обойтись и меньшим количеством лекарств. Плюс то надо учесть, что следующее поколение будет гораздо более здоровым, хотя бы потому, что педиатры не будут превентивно назначать антибиотики при ОРВИ всем детям поголовно. Типа, вдруг у него пневмония разовьется, а их потом обвинят, что ребенку антибиотик сразу не назначили. А то, что потом у такого ребенка и дисбактериоз, из которого он вылезти годами не может, и аллергия, так это дело десятое. Это не так видно и недоказуемо. Будет идти отсев нежизнеспособных особей – тот же сахарный диабет вернулся к состоянию начала прошлого века, – ребенок, у которого он появлялся, был хилым, слабым, болел чаще, соответственно чаще умирал. Но если даже он доживал до возраста, в котором начиналось половое созревание, – на фоне этой гормональной бури происходило резкое обострение заболевания, такой подросток впадал в кому и до открытия и внедрения в лечебную практику инсулина из нее уже не выходил. И уж во всяком случае, такая женщина не могла выносить ребенка – или выкидыш, или смерть на поздних сроках беременности в подавляющем большинстве случаев. В любом случае патологические гены по наследству не передавались. С точки зрения хорошего влияния на генофонд – просто отлично. Я бы и сам радовался такому повороту событий, если бы в прошлом году не умерла у меня от диабета девчонка как раз шестнадцати лет. Как говорили – художник была отличный. Оно, может, художник – и не совсем то, что нужно для этого мира, а все-таки.

А сколько великих химиков, механиков да стрелков, в конце концов, умерло в юном возрасте от этого на всей планете? Тот самый проклятый вопрос, что целесообразнее: жизнь одного или здоровье всей популяции в целом…

Естественно, мы не сможем долгое время лечить те же острые лейкозы, особенно у детей, сложную онкопатологию. До трансплантологии – вообще как до Китая пешью. С трансплантологией вообще интересная штука получается. Если подходить к ней по меркам времени до Хрени – она вообще невозможна, поскольку, если человек еще не перекинулся, значит, кора у него жива, и забор органов у него невозможен, если же кора погибла – человек зомбируется, а значит, забор органов у него для реципиента смертельно опасен на сто процентов. Хотя лично я думаю, что тот же Бабаев или руководство Наследников хрен бы заморачивалось такими сложными материями, и все нужные им для пересадки органы вырезали бы у подходящего донора прямо у живого и в полном сознании. А вообще, если поглядеть трезво, Хрень просто обнажила все язвы этого мира и ткнула человечество носом прямо в них. Просто сорвались повязки псевдогуманизма. Перестали делаться обезболивающие инъекции лжетолерантности. Даваться внутрь снотворные эрзацдемократии. Ведь и до Хрени все это было: и олигархи-феодалы, и бандюки-людоеды, и сектанты – промыватели мозгов. И население в деревнях вымирало без больниц точно так же, как и сейчас, и образование подменялось дипломом, а цэу мне раздавали такие же дуболомы, которые сейчас в меня стреляли. Причем под этими наркотиками человеческая цивилизация умирала вернее и надежнее, чем теперь, только что медленнее. Большой Песец шел полным ходом, а мы весело улыбались и пили пивасик. Мы и сейчас можем погибнуть, не справиться, но сейчас хоть есть места, где люди живут по-людски, более правильно, где пытаются начать все заново по-лучшему, – надолго ли, не знаю, но хотя бы… Так, как мы жили, наверное, просто жить было нельзя, вот и приключилась эта напасть. И вот ты смотри: там, где пытаются наладить такую же жизнь, какая была до Хрени, – пропадают. И рано или поздно пропадут все. Вот это все, – он обвел искалеченной рукой вокруг себя, – это осколок прежнего мира, который чудом уцелел. Здесь много от того, что было раньше, но, поскольку он не хочет меняться, он погибнет. Я даже могу сказать, когда это случится: когда опустеют склады, из которых шлепают сейчас таблетки.

– И когда это случится? – негромко спросил Старый.

– Я вам сейчас скажу «страшный» секрет, который знают все в поселке: уже сейчас туда стали добавлять меньшую норму действующего вещества, но, как они ни силятся, рано или поздно запасы кончатся. Новых не будет, и тогда здесь будет то, что случилось в Бразилии, когда изобрели синтетический каучук, или то, что ждало и нашу страну, когда в ней добыли бы последнюю тонну из разведанных запасов нефти. Здесь жизнь – как прежде. Здесь даже делают аборты, и не по медицинским показаниям, а так, в плановом порядке, будто мало мертвецов ходит по планете, так надо наделать еще. Поэтому жизни здесь на год, «нормальной» – на полгода, потом будет хуже по нарастающей. Я вообще-то собирался отсюда дергать куда подальше: нехорошо здесь будет. Лучше сейчас, чем потом, когда в поселке резня и голод пойдут. Ну давай еще посмотрим. – Он нажал Банану на кончики пальцев, и Старый обрадованно сказал:

– Ты смотри, реагирует! Нет, точно, сгибает! Гляди, гляди, глаза приоткрывает!

– Это уже как минимум шесть баллов, – довольно сказал Дмитрий. – Ладно. Здесь тоже нормально? – спросил он Варьку, кивнув в сторону Сикоки.

– Да, биологическая проба отрицательная. Как учили – три раза отключала.

– Раньше у нас говорили, что врач может реально сесть за две вещи: криминальный аборт и неправильное переливание крови. Ну аборт – это собственная дурость, а неправильная трансфузия – это чисто твой косяк от невнимательности. Потому что, если все делать как надо, самому, проблем у тебя не будет. Ты это крепко запомни…

– Хорошо. – Варька тряхнула головой, но смотрела в сторону Крысолова и почему-то начала заливаться краской.

Дмитрий проследил за ее взглядом и отечески посоветовал:

– Ты, это, Варвара… Бумаги все оформила? На бабушку, на наркоз?

– Ага, я пойду, если можно… – Она еще раз посмотрела на Крысолова и почти выбежала из комнаты.

– А ведь втюрилась в тебя девчонка, охотник, – задумчиво сказал Дмитрий. – Втюрилась, втюрилась, с первого взгляда, можно сказать, я такой взгляд видывал. Сам, помнится… Ну да ладно, сейчас не об этом. Ты мне смотри – девку не баламуть: ей учиться еще.

– Эх. Прямо чем-то таким прошлым повеяло, – покрутил головой Старый.

– Да ладно вам. – Крысолов начал оправдываться, но как-то настолько неловко, что даже Кусок насмешливо посмотрел на командира. – Да она мне в дочки годится…

– Да ладно, девчонка она хорошая… я просто чего говорю – вместо дочки она как раз мне, – спокойно сказал Дмитрий. – Особенно после того, как дед ее помер.

– А насчет возраста – ну сколько тебе, командир? – Сорок три? – рассудительно спросил Старый. – Так мой прапрадед, по семейным преданиям, с Крымской войны демобилизовался после двадцати пяти лет в армии. До родной деревни не добрался, потому как встретил по пути село, откуда род наш пошел, и там женился. Жена у него получилась – двадцатилетней, сколько пращуру моему было – предание умалчивает. Но известно лишь то, что до армии он уже был женат и дети у него тоже были. Так что не меньше двадцати ему было, когда забрили его. И ништо себе – четырех детей еще настрогал.

– Да идите вы, – рассердился Крысолов, но потом с любопытством спросил: – А ей, ну Варваре, лет сколько? – После чего все в палате зашлись в хохоте, за исключением разве что Банана. Даже Кусок, кашляя, сипел через свою трубку.

– Двадцать ей, – отсмеявшись, сказал Дмитрий. – Никого у нее нет. Был дед, да умер не так давно. Толковый мужик, кстати, дверь в туалете такую он мне придумал. Ну а я шефство над ней взял. Ладно, пошли, медсестрица здесь покараулит, если что.

Попрощавшись со всеми, они вышли из палаты. Сикока от переливания крови уже несколько порозовел.

– Цельная кровь есть цельная, – глубокомысленно произнес Старый. – Вот только раньше переливать ее было нельзя – а ну как без проверки вирусный гепатит подхватишь или СПИД тот же. Хоть в этом проблема отпала.

Они вышли во двор больницы подышать свежим воздухом. Уже начинало темнеть. Пахло пылью – давно все-таки дождя не было, а хорошо бы, и для хлеба как раз. Артем вспомнил поля, засеянные рожью, и вдруг, похолодев, опять зацепился: послезавтра – срок. Выкуп-то у них есть теперь, а с кем идти на встречу с Ханом? В самом лучшем случае – четверо их, вместе с Куском, да и то – что за боец, который в бою слова сказать не может. Не решит ли Хан, что не хватает у него четырех красных черепов на щеках?

Старый, Крысолов и Дмитрий тем временем захохотали, разглядывая что-то невидимое Артему за их спинами. Немного отойдя в сторону, он посмотрел в тот бок и сам невольно улыбнулся, несмотря на невеселые мысли. На клумбе перед больницей стояла скульптура мальчика, выкрашенная серебрянкой. По задумке создателей скульптуры, она, по-видимому, должна была символизировать здоровое будущее поколение. Идея была неплоха, но вот исполнение… Нахмурив лоб и оттопырив губу, мальчик выставил одну ногу вперед. Левую руку он держал согнутой в локте перед собой, правой же трогал у себя бицепс…

– «Мальчик-член», – нежно сказал Дмитрий. – Наш ответ брюссельскому извращенцу, писающему где ни попадя. Они ему руки обломали, представляешь, – пожаловался он Старому. – Я, как тут устроился, в первый же месяц вышел и вылепил ему новые, цементные… и красочкой серебряной потянул. А вообще где вы думаете остановиться? Хотите – вон крыло, я там тоже обретаюсь, потому как бессемейный, да там и еще места есть. Я скажу, чтобы белье постельное принесли. Мне еще ночь дежурить, так я с вами еще посижу.

– Да нет, спасибо. Мы, наверное, пойдем, – отказался Старый, – да и хватит нам на сегодня уже.

– Да ладно, «хватит», – улыбнулся Дмитрий. – Чего мы выпили-то – литр «конины» на четверых?

– Нет. Нам точно хватит, – почему-то жестко сказал Старый, и Дмитрий немного увял. – Ладно. Пока. – Они как-то неловко попрощались и вышли с территории больницы.

Темнело очень быстро, и было как-то душновато – может, натянет все же дождь. Ну и так идти было тяжело – мало того что свое оружие пришлось нести, так и выбывших членов команды. Крысолов, правда, нес на плече «печенег» Куска так, будто и не бегал целый день. Артем тоже крепился, а вот Старому идти было тяжеловато – время от времени он останавливался и переводил дух. Поселок, благополучно избавившийся от напасти, ожил, гуляли люди. В кабачках гремела музыка, вновь, уже как-то весело, хрипел тот самый певец: