Чтение онлайн

Сильнейший удар хлыста в кровь рассек мне лицо! Взвыв от боли и потеряв ориентацию в пространстве, я рухнул в метре от Вепря. Та не стала меня добивать — бросившись в пустоту, она едва увернулась от меткого броска куска обсидиана в сердце.

Уж безоружен! Мгновенно встав, сквозь заливающую глаза кровь я постарался разглядеть этого урода.

— Эй, приятель, не горячись. — Картинно улыбнулся он. — Хочешь остаться один на один с дылдой? — Тут Уж взвыл, получив хлыстом по спине. Я побежал прямиком на него, он кинулся мне в ноги — инстинктивно прыгнув, мы поменялись местами. Подняв нож, умник ухмыльнулся и указал подбородком на Вепря.

Поворачивая голову, я успеваю заметить марево, после чего мое лицо рассечено все там же. Кошмарная боль, лютый страх — пячусь, тяжело дышу, чувствую жар.

— Вперед, кусок мяса, я один её не завалю!!! — Слышу крик откуда-то рядом. Сплевываю сгусток крови и, ощущая поднимающуюся ярость, бегу вперед. Где-то рядом щелкнул хлыст, я же кинулся на Вепря, отбивая кулаком ей живот. Я смогу! Сегодня меня Равва не заберет, моя душа не останется на этой арене!

Обрушив наземь дылду, я заставил её харкать кровью. Уже подняв кулак для добивания, мысленно охнул от укола интуиции, резко прыгнув вправо. Воздух пропорол нож, слышу приглушенные ругательства. Смотрю на Вепря и замираю.

Она лежит на спине, опираясь на локти, нагая, беззащитная, изо рта выходит струйка красной слюны, хлыст валяется неподалеку. Уж подходит медленно, победно улыбаясь, замахиваясь обсидиановым ножом…

Хруст позвонков. Удар обсидианом вспорол горловые вены и на песок полилась кровь. Тело Нкиру дергается в припадке, глаза расширены, она пытается добраться до Ужа, но тот лишь отходит, улыбаясь. Затем, под оглушительный рев толпы демонстрируя ей алый обсидиан, резко склоняется над Вепрем и всаживает стекло глубоко в глаз. После чего медленно начинает идти ко мне. Не пытаюсь встать — но он и не подходит, вставая в метре.

— Я принимаю твоё поражение, Славный Аджо. — Благосклонно молвит мне Уж, видя мой ужас на лице, глазами веля не вставать. — Склонись, коль признаешь мою победу.

Сглатываю и медленно начинаю опускать голову. Уж расслабляется, начинает улыбаться, переводит взгляд на зал.

Я сжимаю зубы и одним движением прыгаю на него. Одним ударом выбиваю нож из ладони. Сажаю под себя и бью в челюсть. Следующий удар — в нос. Два удара — в живот, один — в печень, один — в пах. Медленно поднимаюсь, беру обсидиановое стекло и кидаю на остывающее тело Нкиру.

— Это я принимаю твоё поражение, Уж.

После сгустившегося молчания, ловлю на себе взгляд первенца Клалва. Без сомнения, он меня узнал.

Под разгорающиеся овации мхарану, смотрю наверх и вижу гнев пополам со страхом на лице Готто. Если он меня не убьет, я уничтожу его раньше.

Наслаждаясь восторженными криками черни, я стою и мучительно долго жду клеймителя, проклиная судьбу.

Свободе конец.

Меня ждет поход.

Я — Клалва.

Ночь. Костер. Звездное небо. Семеро, объединенные клеймом.

— Есть две тряпки — красная и синяя. Стою на прилавке, выбираю, дашики какого цвета мне больше подойдет. А тут хмырь ряженый, толкает, мол, пройти надо — на рынке тогда людно было. Я, не будь дураком, смекаю, что перед серьезным господином и так расступятся. Окликаю — дескать, порвал ты мне дашики, плати лиру. В общем, отделал его как следует, а он возьми да и окажись младшим сыном мхарану. Когда стало понятно, что на меня ведут охоту, залег на дно и пошел отхожие ямы чистить, а сам стал носить алашо — такая накидка пустынников, которая всё тело закрывают, ее нищие используют, отсутствие узоров скрывать. А у отхожей ямы, как оказалось, разные ублюдки болтают — ну и узнал, невзначай, что тот сынок ходит жевать жвачку в Олений трактир, а от своих скрывает — белит зубы, дабы чернота от жвачки в глаза не бросалась. Ну и я, понимая, куда дело идет, пошел к ним банщиком. Ух, сколько чурок натаскал, до сих пор в спине отдаются, но таки нашел этого засранца. И подкладываю мешочек со жвачкой в складки его дорогущей дашики! Так и повязал ублюдка родной отец — поговаривают, что в хекалу на лечение отправил, дабы от шлюх и жвачки отгородить.

— И как, вышел со дна? — Заинтересованно спрашивает Парниша.

— На недельку… Потом мою жвачную мастерскую нашла стража… — Закончил Этан под наш гогот.

— Я, кстати, бывал в том Оленьем трактире. — Подал голос Готто. — Более того, даже работал там лет пять, еще когда макушкой до стола доставал. Помогал я как-то поварихе, а у той сиськи были, что ваши головы и задница еще раза в два больше — в общем, чесалось у меня знатно. И как-то прознал, что она спит с трактирщиком — а у того жена и две наложницы помоложе, гуляй сколько хочешь! Так нет же, на сиськи поварихи позарился! Разозлился я тогда знатно — сам приставал к ней, да она во мне никого, кроме дитятки малого и не видела. Ну и ворую я как-то её куфи — а она из племени сельского, где все носят только оранжевые куфи с зеленой каймой — ну и думаю, как подложить его жене трактирщика. И так, и эдак изворачивался — напрашивался в гости, прикидывался больным, но всё никак. Пока однажды, после долгих наблюдений и тренировок, не смог случайно — ага, как же — встретиться с его женой на рынке и наняться к ней посыльным за медяк в день, втайне от мужа. Наконец, подложил куфи в их спальню на третьем этаже трактира — тяжкое дело, но справился! Довольный собой, вернулся домой…

Видя наши лыбящиеся морды, Готто закончил после небольшой паузы с деланным недовольством:

— С тех пор у него две жены!

***

Среди нас одиннадцати выделились мы с Готто. Сначала, правда, лица друг другу раскромсали — я дал погибнуть его девке, а он, тварь, хотел меня подставить. Но потом пульке нас помирило.

Простолюдинов без клеймения кличут чистыми. Их жизнь пуста, вот и пополняют банды и нищету. Бывает, чистые выделяются достоинствами, но чаще парней ловят для жертвоприношений, а девок — в шлюхи. Поэтому всякий из них — параноик до мозга костей. А при такой жизни частенько подсаживаешься на пульке и жвачку, потихоньку теряя крышу.

Отряд наш подобрался соответствующий. Помимо нас с Готто взяли Этана Скрягу, накопившего сто лир медяками, но живущего в трущобах; Адонго Коротыша — хотя мы его называем просто Малец — лысого карлика с белыми кожей и волосами, сколотившего банду таких же уродцев и терроризирующего богачей, вылезая ночами из их благоухающей подземной канализации. Четырнадцатилетний… Как там его… Ннамбди, которого все зовут просто Парнишей. Фокусник и трюкач, обладающий фантастической способностью к повторению. Раз увидел жест — и всё, словно годами тренировался. Подыхал от голода в каком-то трактире, пока расчувствовавшийся первенец Клалва его не купил. Зато есть на кого свалить грязную работу!

Этан, Адонго, Ннамбди… А, точно, еще взяли Зарбенгу. Мы после того боя сильно напились и он рассказал пару слезливых историй об умерших жене и детях — подробности не запомнил. Но его появление в Белом Гнезде с горстью медяков и создание собственной банды было достойно жгучего пойла, что я купил ему! Он с ребятами держал отхожие места. Кланы таким не занимаются, духовники — тоже, а за канализацией следить надо, иначе город утонет в собственных помоях. Ну вот бандиты и трясли деньги с местных жителей, пока их права не оспорили Изумрудные братья. Друзей Зарбенгу в итоге перебили, а его самого бросили в ямы. Как оказалось, один из уже клейменных парней Клалва в тот злополучный день найден зарезанным из-за трактирной свары. В конечно счете я поручился за Зарбенгу, да и хозяину он понравился.

***

— Теперь я, парни! — Рогатая Олэйинка пригубила пульке и заговорила, бурно жестикулируя. — В Белое Гнездо попала как в сказке — ничего не помнящей о детстве сельской дурочкой. Как вы думаете, где началась моя жизнь?! Да! И не просто в трактире, а в гостинице Золотой верблюд. Я и тогда отличалась низким ростом и сухим телосложением, да только гладкая бледная кожа позволила хозяевам наряжать меня в платьицы и выдавать за девчушку богатых родов. Меня научили шайянскому еще в первый год, затем старошайянскому, святому наречию и еще паре языков — железному говору бакаму и дурацкому щелкающему языку западных народов. Сначала носила еду в комнаты богачам, затем музицировала на трапезах, развлекала гостей речами. — Олэйинка картинно захлопала ресничками и, по-детски надув губки, проблеяла. — Я же должна была быть хорошей девочкой для моих хозяев, не правда ли?