Чтение онлайн

— Этан! — Гаркнул Буру. Мы замерли. — Ты переходишь под начало Зарбенгу. Под ваш контроль переходит местное хекалу. Место освободится к вечеру. Готто — этот трактир теперь твой, возьми в помощь Олэйинку и Ннамбди. Накормите нас после беседы как следует. Аджо…

Взгляд господина буравит до мурашек.

— Аджо, возьмешь Адонго. Ты возглавишь ополчение и стражу. Я знаю, что здесь нет ни того, ни другого — деньги получишь у Эбеле. Она будет заведовать казной и налогами. О… Вот и она.

Я перевел взгляд на вошедшую девушку и онемел. Клеймо — два треугольника — на лбу. Похожая на татуировки дорогостоящая краска. Аристократическая бледно-бурая кожа. Тощее и высокое тело. Я уже видел Эбеле. Дважды.

***

— Отец. — Она изящно поклонилась Буру, улыбнулась ему, после чего перевела взгляд холодных голубых глаз на нас. — Добро пожаловать в клан, юные Клалва.

— Эбеле… — Мягко с теплотой в голосе произнес первенец. — Это Аджо, человек удалой, живучий и целеустремленный. В прошлом — главарь банды и чемпион бойцовских ям. Справа от него — Готто, изумрудный первенец, управлявлявший их трактиром, тот еще интриган. Дальше — Зарбенгу, темная квагга, но зарекомендовал себя хладнокровным бойцом и тактиком. Из-под стола выглядывает Адонго — альбинос и карлик, редкий урод, а еще — хозяин канализационный банды, отбитый на всю голову. К девке жмется Ннамбди — парниша-трюкач, подает большие надежды. Да и от мальца не ждешь подвоха. Саму же красотку зовут Олэйинка — дочь шлюхи, одарена умом и обаянием. Роскошное сочетание.

Мы молчим, по очереди кланяясь Эбеле.

— А это — моя дочь от наложницы, на которую Олэйинка так похожа. Эбеле — одна из лучших мхарану Клалва. — Буру широко улыбнулся. — Ее рукам принадлежат многие деяния — бесславная кончина парочки бван и одного первенца, поджог двух хекалу и — самое главное — разбитые сердца братьев-близнецов клана Гнанда. В той поножовщине никто не выжил… Занятная история, как-нибудь расскажу. Вопросы?

Молчим. Когда пауза затянулась, лицо господина впервые озарилось широкой радостной и теплой улыбкой:

— Замечательно! Присаживайся, доченька, сейчас всё принесут. Правильно же я говорю, Готто?!

Тот вскочил и, кивнув, дав оплеуху поднявшемуся за ним Ннамбди, бросился на первый этаж — на кухню, подгонять поваров! Олэйинка было вскочила тоже, но Буру жестом призвал ее присесть.

— Еще набегаешься, дорогая моя. Кстати, вы пробовали местные травяные бальзамы?.. Они великолепно подходят к белому мясу канг!

***

Следующим вечером мы собрались втроем. Луна освещает комнатушку на третьем этаже трактира. Добротные стены, из всей мебели — деревянный стол с тремя стульями, набитый соломой матрас, крытый шерстяным одеялом.

Сидящий напротив меня Зарбенгу мрачно раскуривает изогнутую, затейливо украшенную трубку из черного дерева. Под всеобщее тягостное молчание он медленно и осторожно насыпал табак, размолол, высек пламя на сухую траву блюдца, поджег лучину и, наконец, приступил к делу.

Готто с хлюпаньем отпил горячего травяного отвара. На губах играет дежурная улыбка, бегающий взгляд изумрудных глаз традиционно пытается найти двойное дно в окружающем быте, гигантские ладони рук не находят места — правая крутит камешки, левая тихонько нахлопывает мотив на колене.

Как можно тише вздыхаю, пытаясь унять мелко бьющую дрожь. Делаю три глотка пульке.

— Сколько вообще дворов в этой деревне? — Наконец задаю самый важный для меня вопрос.

— Я насчитал двадцать только на главной улице. — Живо ответил опытный трактирщик Готто. — В каждом живет не менее пяти селян, но я ставлю на десятерых. Всего в Желтоцветье… Дворов пятьдесят. Может, чуть больше.

— Почему это вообще деревня?! — Продолжаю успокаивать дрожь, повышая голос и картинно размахивая руками от негодования. — У них полсотни дворов, стена, ров, своя рыночная площадь и хекалу! У них… У нас есть в распоряжении трехэтажный трактир. Нам здесь собираться каждый вечер, за бутылочкой судьбу Желтоцветья решать? Кто здесь вообще правил до нас?

— У меня есть несколько предположений. — Ухмыльнувшись, ответил Готто. — До приезда Господина здесь жили две семьи безземельных бван, они пользовались достаточным авторитетом. Тянули одеяло друг с друга на себя, прикормили селян, выставляли напоказ горластых мужиков, дабы горячие речи толкали. Ров углубить — надобно мужиков созвать. Дом погорел — нужно скинуться по лире со двора. Одно время эти бваны даже узурпировали сбор налогов, пока хозяин хекалу не допросился приезда официальных властей из Белого Гнезда. Когда Господин приехал, самозванцев и след простыл — вместе с собранными со всего люда лирами на ремонт стены.

— Здесь полсотни дворов! — Не унимаюсь, хотя вопрос действительно ставит меня в тупик. — Почему эти идиоты не собрались по мужчине со двора и не решали вопросы голосованием, как в любом нормальном городе?

— Потому что Желтоцветье — не город. — Еле слышно отозвался Зарбенгу. Мы замолчали. Он надолго затянулся и с наслаждением выдохнул, прикрыв глаза. После чего открыл их и продолжил. — Лет сто назад Патриарх и Первородный вели последнюю из великих войн. Город Желтоцветный стоял на острие наступления сил Запада и Клалва готовили грандиозный план по удару в их тыл. Все ждали от укрепленного града месячной осады, стойкой обороны, пока бваны Клалва, верхом на кваггах, будут форсировать Цветочную реку с севера и юга. В тот время стояла жгучая августовская засуха, а в сентябре в этих местах начинается сезон дождей. Городу нужно было продержаться всего месяц, чтобы союзники смогли перейти реку и ударить фанатиков в тыл. Да хотя бы две недели, дабы первые капли дождя обрушили боевой дух врага — когда Цветочная разольется, Желтоцветный станет островком посреди бушующей реки. Но враги подошли, числом и видом будучи столь ужасны, что испуганные горожане открыли перед ними ворота. Всего день ключ к восточным равнинам ушел Патриарху. До первых капель зеленого сезона армию Клалва разгромили из-за предательства Желтоцветного, погибли две сотни бван, в том числе три первенца и глава клана. Город отобьют спустя три года и подвергнут величайшему разорению — мстительные Клалва тогда изрубили каждого мужчину, женщин продали в рабство железным людям-бакаму, а детей клеймили и отдали на воспитание солдатам. Освобожденную землю села Желтоцветье заселили выходцами окрестных деревень, не знакомых со сложными ремеслами.

— Поучительная история. — Примирительно проговорил Готто. — Но у нас есть проблемы поважнее. Прикормленные ушедшими бванами селюки начнут с нами борьбу — взбаламутят люд призывами к неповиновению, вспомнят старые свободы. Помните — этот город уже открывал ворота врагу, откроет и снова. Я подниму счетные записи трактира, открою сундуки и оплачу укрепления стен и жалования твоих стражников, Аджо. Но тебе надо будет найти и подавить измену.

Зарбенгу кивнул и добавил:

— Мы с Этаном Скрягой утром были в хекалу. Большой зал, золоченый алтарь и высушенные головы всех пяти священных животных — не каждый город может таковым похвастать. Архив не беден — Этан прямо сейчас переводит старые тексты. Население набожное и многие молятся лицом к Западу, под чьим стягом и скачут к нам лунные братья.

Я отпил еще пульке.

— Подытожим. — Голос и настроение мои полны мрачности. — Население верно старым вождям, молится духовному лидеру наших врагов и известно репутацией предателей. Я ничего не упустил?

Зарбенгу молча покачал головой.

— Значит, так… — Встаю, поправляю пояс на джеллабе поверх гвардейского доспеха. — Готто, завтра к полудню жду от тебя не менее пятисот серебряных лир. Строительство ворот на тебе. Зарбенгу… Мне нужны имена неблагонадежных. К вечеру.

— Куда ты собрался?.. — С улыбкой спросил Готто. Зарбенгу промолчал — он затягивается трубкой.

— Наведаюсь к нашей владычице. — С горькой иронией отвечаю я. — От нее слишком многое зависит и нам пригодится ее помощь.

***

У меня были всякие главари. Первым из них был мой отец — он научил сражаться, терпеть и слушать. Любое неповиновение пресекал без раздумий, но детские слезы сменились отроческой благодарностью. Когда наступила долгая засуха, его учеба мне пригодилась. Он тогда возглавил мужчин окрестных деревень, взял старших сыновей и ушел на тракт добывать сорговую кашу в рядах наймитов. Первая же битва — разгром.