Паук-судья мне паутину вьёт.В ушах не умолкает гул набата…Молиться? Не поможет мне Распятый:Заутра я взойду на эшафот.Не рано ли поэту умирать?Ещё не всё написано, пропето!Хотя б ещё одним блеснуть сонетом —И больше никогда пера не брать…Король, судья, палач и Бог — глухи.Вчера кюре мне отпустил грехи,Топор на площади добавит «Amen».Умрёт Вентре. Но и король умрёт!Его проклятьем помянет народ,Как я при жизни поминал стихами.
34. Неистребимый
Ад в панике. Лукавый зол, как пёс.Хохочут черти, грешники хохочут,Всё — вверх ногами, шум унять нет мочи:Кто в ад сонеты дю Вентре занёс?!Псалмы забыли праведные души.Сам Саваоф торопится на крик:В чём дело? — Тише! Погоди, послушайСонет Вентре «Усердный ученик»!..Проклятье на меня — со всех амвонов.С молитвами и похоронным звономМои стихи сжигают на костре.Но и в раю, и даже в пекле тёмномИ грешники и праведники помнятЕретика Гийома дю Вентре!
Орёл парит над бурею бессильной;Не сокрушить морским валам гранит:Так мысль моя над Смертью и БастильейПрезрительное мужество хранит.Ты лаврами победными увенчан:В глухую ночь, под колокольный звонТы убивал детей и слабых женщин,Но я тобой, Король, не побеждён!Я не умру. Моим стихам мятежнымЧужд Смерти страх и не нужны надежды —Ты мне смешон, с тюрьмой и топором!Что когти филина — орлиным крыльям?Мои сонеты ты казнить бессилен.Дрожи, тиран, перед моим пером!
18
«Обречённые на смерть приветствуют тебя» — приветствие гладиаторов Цезарю.
36. Агриппе д'Обинье
Я знаю, что далёк от совершенства,На три ноги хромает мой Пегас.Свои жемчужины, как духовенство,У мертвецов заимствую подчас.Когда моё перо усталым скрипомПодхлёстывает бесталанный стих,Я утешаюсь тем, что ты, Агриппа,Воруешь рифмы даже у живых.Пожнёшь ты лавры, нагуляешь жир…Помрёшь (дай Бог, скорей бы!) — скажет мир:«Писал бездарно. И подох без блеска».Я ж кончу, видимо, под топором,Но скажут внуки: «Молодец, Гийом! —И жил талантливо, и помер с треском!»
37. Последнее письмо
Маркизе Л.
Меня любить — ведь это сущий ад:Принять мои ошибки и сомненья,И от самой себя не знать спасенья,Испив моих противоречий яд…Далёкая моя, кинь трезвый взглядНа те неповторимые мгновенья —Опомнись! И предай меня забвенью,Как долг твой и любовь моя велят.Не знать друзей, терпеть и день и ночьТоску разлуки, зря томясь и мучась, —Зачем тебе такая злая участь?О как бы я желал тебе помочь,Сказав, что мой сонет — лишь жест Пилата!Но — я в гробу: отсюда нет возврата.
38. Знакомый почерк
Жонглёр 19) поёт «Гийома злые песни»,«Мясник!» — мальчишки Карлу вслед кричат.Не надо мне ни лавров, ни наград:Французам я и без того известен.Меня де Гиз живьём сожрать готов:Над ним Париж смеётся до упаду…Не надо мне ни славы, ни венков,Змеиный шип врагов — моя награда.Что в почестях! — Ведь узнаёт и поп,И нищий, и придворный остолопМои стихи, как узнают походку.Что в смерти? — Я плюю на палача:Чтоб дю Вентре заставить замолчать,Всей Франции заткнуть пришлось бы глотку!
19
Жонглёр — здесь: уличный певец, менестрель.
39. Жизнь
Взлетать всё выше в солнечное небоНа золотых Икаровых крылахИ, поражённому стрелою Феба,Стремительно обрушиваться в прах.Познать предел паденья и позора,На дне чернейшей бездны изнывать, —Но в гордой злобе крылья вновь коватьИ Смерть встречать непримиримым взором…Пред чем отступит мужество твоё,О, Человек, — бессильный и отважный,Титан — и червь?! Какой гоним ты жаждой,Какая сила в мускулах поёт?— Всё это жизнь. Приняв её однажды,Я до конца сражаюсь за неё.
40. В изгнание
Осенний ветер шевелит усталоНасквозь промокший парус корабля.А ночь темна, как совесть кардинала, —Не различишь матроса у руля.Далёко где-то за кормой — земля.Скрип мачт, как эхо арестантских жалоб.Наутро Дуврские седые скалыНапомнят мне про милость короля…О, Франция, прощай! Прости поэта!В изгнание несёт меня волна.На небесах — ни признака рассвета,И ночь глухим отчаяньем полна.Но я вернусь!.. А если не придётся —Мой гневный стих во Францию вернётся!
41. Первая слеза
Маркизе Л.
Нет-нет, твои не стёрлись поцелуи…Когда я вспоминаю жребий свой,Не ненависть врагов меня волнует,Не злобный рок, а наши дни с тобой.Сквозь шторма рёв, сквозь смерч рапир и молнийТак ярок свет твоих далёких глаз!Поток времён бессильно пенит волны,И Смерть сама склоняется безмолвноПред счастьем, что приснилось только раз.Нимб славы мне здесь, на Земле, не нужен.Но пусть посмертным вызовом Судьбе,—Когда поглотит мрак загробной стужи,—Пусть светит в небе ярче звёзд-жемчужинПоследний мой сонет: он — о тебе!
42. Из писем
Маркизе Л.
Я болен сплином, модным в этих странах:Меня томят туманы, и тоска,И томность бледных рыжих англичанок,Как палка, длинных, плоских, как доска…Я как-то заглянул от скуки в «Глобус» 20) :Битком набиты ложи и балкон!Жрец — в стихаре, в камзоле — Аполлон;У них бочонок — трон, ведро — колодец…Я англичанами по горло сыт.Их чопорный язык, их чванный вид,Их лошадиный хохот — хуже пытки.Прощай, мой ангел. Пусть я грустен, пусть!Лишь бы тобой не завладела грусть:Люблю. Люблю! — хоть жизнь висит на нитке.
20
«Глобус» — театр Шекспира в Лондоне.
43. Пьеру де Ронсару
Я не завидую тебе, поэт!Когда бы лавры мне служили целью,Я б не писал стихов — ни в час безделья,Ни в час тоски, когда исхода нет.Не мнишь ли ты, что озарит потёмкиИ в памяти людской оставит следТвой тонкий, твой изысканный сонет?А что, коль злопыхатели-потомкиИную вспомнят из твоих ролей:Кого христианнейший из королей,Палач, герой парижского пожара,Имел в наставниках? — Ах, да: Ронсара!..…Я пошутил. Ведь не дурак народ,Ты прав — и будет всё наоборот…