Паук-судья мне паутину вьет.В ушах не умолкает гул набата…Молиться? Не поможет мне Распятый:Заутра я взойду на эшафот.Не рано ли поэту умирать?Еще не все написано, пропето!Хотя б еще одним блеснуть сонетом —И больше никогда пера не брать…Король, судья, палач и Бог — глухи.Вчера кюре мне отпустил грехи,Топор на площади добавит "Amen".Умрет Вентре. Но и король умрет!Его проклятьем помянет народ,Как я при жизни поминал стихами.
34. Неистребимый
Ад в панике. Лукавый зол, как пес.Хохочут черти, грешники хохочут,Все — вверх ногами, шум унять нет мочи:Кто в ад сонеты дю Вентре занес?!Псалмы забыли праведные души.Сам Саваоф торопится на крик:В чем дело? — Тише! Погоди, послушайСонет Вентре «Усердный ученик»!..Проклятье на меня — со всех амвонов.С молитвами и похоронным звономМои стихи сжигают на костре.Но и в раю, и даже в пекле темномИ грешники и праведники помнятЕретика Гийома дю Вентре!
Орел парит над бурею бессильной;Не сокрушить морским валам гранит:Так мысль моя над Смертью и БастильейПрезрительное мужество хранит.Ты лаврами победными увенчан:В глухую ночь, под колокольный звонТы убивал детей и слабых женщин,Но я тобой, Король, не побежден!Я не умру. Моим стихам мятежнымЧужд Смерти страх и не нужны надежды —Ты мне смешон, с тюрьмой и топором!Что когти филина — орлиным крыльям?Мои сонеты ты казнить бессилен.Дрожи, тиран, перед моим пером!
18
"Обреченные на смерть приветствуют тебя" — приветствие гладиаторов Цезарю
36. Агриппе д'Обинье
Я знаю, что далек от совершенства,На три ноги хромает мой Пегас.Свои жемчужины, как духовенство,У мертвецов заимствую подчас.Когда мое перо усталым скрипомПодхлестывает бесталанный стих,Я утешаюсь тем, что ты, Агриппа,Воруешь рифмы даже у живых.Пожнешь ты лавры, нагуляешь жир…Помрешь (дай Бог, скорей бы!) — скажет мир:"Писал бездарно. И подох без блеска".Я ж кончу, видимо, под топором,Но скажут внуки: "Молодец, Гийом! —И жил талантливо, и помер с треском!"
37. Последнее письмо
Маркизе Л.Меня любить — ведь это сущий ад:Принять мои ошибки и сомненья,И от самой себя не знать спасенья,Испив моих противоречий яд…Далекая моя, кинь трезвый взглядНа те неповторимые мгновенья —Опомнись! И предай меня забвенью,Как долг твой и любовь моя велят.Не знать друзей, терпеть и день и ночьТоску разлуки, зря томясь и мучась, —Зачем тебе такая злая участь?О как бы я желал тебе помочь,Сказав, что мой сонет — лишь жест Пилата!Но — я в гробу: отсюда нет возврата.
38. Знакомый почерк
Жонглер [19] поет «Гийома злые песни»,«Мясник!» — мальчишки Карлу вслед кричат.Не надо мне ни лавров, ни наград:Французам я и без того известен.Меня де Гиз живьем сожрать готов:Над ним Париж смеется до упаду…Не надо мне ни славы, ни венков,Змеиный шип врагов — моя награда.Что в почестях! — Ведь узнаёт и поп,И нищий, и придворный остолопМои стихи, как узнают походку.Что в смерти? — Я плюю на палача:Чтоб дю Вентре заставить замолчать,Всей Франции заткнуть пришлось бы глотку!
19
Жонглер — здесь: уличный певец, менестрель.
39. Жизнь
Взлетать все выше в солнечное небоНа золотых Икаровых крылахИ, пораженному стрелою Феба,Стремительно обрушиваться в прах.Познать предел паденья и позора,На дне чернейшей бездны изнывать, —Но в гордой злобе крылья вновь коватьИ Смерть встречать непримиримым взором…Пред чем отступит мужество твое,О, Человек, — бессильный и отважный,Титан — и червь?! Какой гоним ты жаждой,Какая сила в мускулах поет?— Все это жизнь. Приняв ее однажды,Я до конца сражаюсь за нее.
40. В изгнание
Осенний ветер шевелит усталоНасквозь промокший парус корабля.А ночь темна, как совесть кардинала, —Не различишь матроса у руля.Далеко где-то за кормой — земля.Скрип мачт, как эхо арестантских жалоб.Наутро Дуврские седые скалыНапомнят мне про милость короля…О, Франция, прощай! Прости поэта!В изгнание несет меня волна.На небесах — ни признака рассвета,И ночь глухим отчаяньем полна.Но я вернусь!.. А если не придется —Мой гневный стих во Францию вернется!
41. Первая слеза
Маркизе Л.Нет-нет, твои не стерлись поцелуи…Когда я вспоминаю жребий свой,Не ненависть врагов меня волнует,Не злобный рок, а наши дни с тобой.Сквозь шторма рев, сквозь смерч рапир и молнийТак ярок свет твоих далеких глаз!Поток времен бессильно пенит волны,И Смерть сама склоняется безмолвноПред счастьем, что приснилось только раз.Нимб славы мне здесь, на Земле, не нужен.Но пусть посмертным вызовом Судьбе,—Когда поглотит мрак загробной стужи,—Пусть светит в небе ярче звезд-жемчужинПоследний мой сонет: он — о тебе!
42. Из писем
Маркизе Л.Я болен сплином, модным в этих странах:Меня томят туманы, и тоска,И томность бледных рыжих англичанок,Как палка, длинных, плоских, как доска…Я как-то заглянул от скуки в «Глобус» [20] :Битком набиты ложи и балкон!Жрец — в стихаре, в камзоле — Аполлон;У них бочонок — трон, ведро — колодец…Я англичанами по горло сыт.Их чопорный язык, их чванный вид,Их лошадиный хохот — хуже пытки.Прощай, мой ангел. Пусть я грустен, пусть!Лишь бы тобой не завладела грусть:Люблю. Люблю! — хоть жизнь висит на нитке.
20
«Глобус» — театр Шекспира в Лондоне.
43. Пьеру де Ронсару
Я не завидую тебе, поэт!Когда бы лавры мне служили целью,Я б не писал стихов — ни в час безделья,Ни в час тоски, когда исхода нет.Не мнишь ли ты, что озарит потемкиИ в памяти людской оставит следТвой тонкий, твой изысканный сонет?А что, коль злопыхатели-потомкиИную вспомнят из твоих ролей:Кого христианнейший из королей,Палач, герой парижского пожара,Имел в наставниках? — Ах, да: Ронсара!..…Я пошутил. Ведь не дурак народ,Ты прав — и будет все наоборот…