Чтение онлайн

– Она была здесь?

– Или нет? Во втором часу ночи еле выпроводили ее. Уж убивалась не знаю как. Хорошая у тебя сестренка. Чтоб у всех такие были. И с виду хороша, ничего не скажешь.

– Да, с сестренкой мне повезло.

Честное слово, я скоро поверю, что Лена и в самом деле моя сестра. Они меня в конце концов уговорят.

– И еще товарищи твои тут толпились. Милиция, значит. Одного-то я знаю. В нашем доме живет. Станислав Григорич. Жена у него тоже врач. Сидела около тебя.

Так мы и болтаем все десять минут, пока я держу градусник.

Температура у меня оказывается нормальной, и я чуть искательно говорю:

– Штаны бы хоть вернули. Встать хочется.

– Велено лежать, - отрезала сестра.
– И ни, ни. Понял? А уточку я тебе сейчас принесу, не бойся.

– Да какая там уточка. Я плясать могу, не то что...

– И даже не говори, - начинает сердиться она.
– Через час обход будет, вот тогда и проси свои штаны.

Она уходит, а через минуту действительно возвращается с уткой. Несет ее нежно, как сокровище Вот, черт, положение.

Наконец я снова остаюсь один.

Когда лежишь в больнице, есть время подумать. И мысли при этом настраиваются на какой-то, я бы сказал, философский лад. Например, что есть жизнь и что есть мы в этой жизни. И даже, все ли ты в ней успел. Словно я помирать собираюсь. Надо сказать, что и работа моя тоже наталкивает порой на такие вот мысли. Только сосредоточиться на них обычно некогда! Хотя столько судеб проходит перед тобой, таких разных и по большей части сложных, трудных, а то и трагических. Иной раз кажется: ну что ты суетишься, что тебе надо и что тебе под силу в этом мире? Конечно, борьба с преступностью, ликвидация ее - счастливая цель, что говорить. Но во что это упирается в конечном счете?

Мой отец как-то привел одну мудрую восточную пословицу. Я ее запомнил. Звучала она приблизительно так: "Если твои планы рассчитаны на год - сей просо, если твои планы рассчитаны на десятилетия - сажай деревья, если же твои планы рассчитаны на века - воспитывай людей". Задача, по-моему, самая важная и самая трудная.

Сколько же потребуется времени и сил, чтобы всех кого следует перевоспитать? Много. Очень много. Во всяком случае, моей жизни на это не хватит. Уже точно. Ее хватит, чтобы хоть чуть-чуть очистить воздух, которым мы дышим. И еще, чтобы вселить в людей убеждение, что так, как этот Теляш, к примеру, долго не проживешь. И ради этого, я вам скажу, уже стоит потрудиться.

Занятый высокими мыслями, я не замечаю, как наступает время обхода больных. Седенький пожилой врач в старомодном пенсне, всего меня ощупав неожиданно сильными пальцами и со всех сторон выслушав - у него не резиновый, современный фонендоскоп, а тоже старенькая, местами потрескавшаяся трубочка, - наконец одобрительно говорит:

– Однако вы таки счастливо отделались, молодой человек. Полагал, недельку мы с вами повозимся. А тут, возможно, и пары деньков хватит.

– Что вы, доктор, - говорю я с максимальной бодростью.
– Да я себя отлично чувствую. И мне сегодня надо домой.

– Э-э, и не рассчитывайте.

– Но я дома буду лежать, честное слово.

– Ну-ну, молодой человек. Я за вас отвечаю перед всей одесской милицией, а это не шутка. Мне только еще не хватает таких забот. Вчера вот и комиссар приезжал.

– Но, доктор...

Мольбы мои кончаются тем, что доктор сдается.

– И только потому, - говорит он, - что верю вашей сестрице. Очень милая и энергичная особа.

Опять! Нет, это просто удивительно.

– Подготовьте выписку к двенадцати, - говорит доктор уже другой сестре, дневной, очень молоденькой и весьма кокетливой.

– Сестрица уже здесь, Аверкий Спиридонович, - говорит она, стреляя в меня подведенными глазками.

– К двенадцати, - сурово и непреклонно говорит врач.

И я понимаю, что хоть тут он должен настоять на своем.

– А допустить ее ко мне можно?
– робко спрашиваю я.

– Это пожалуйста...

Они уходят, и в палате появляется Лена. На плечи ее накинут халат. Она кидается ко мне, обнимает, словно я вернулся с того света. И вдруг начинает плакать, уткнувшись мне в грудь.

– Ну, ну, нервы, сестренка, нервы, - говорю я и глажу ее по голове.

– Тебе... легко... говорить...
– сквозь слезы бормочет Лена и наконец отрывается от меня.

А через каких-нибудь два часа меня привозят в гостиницу, и я довольно бодро и притом вполне самостоятельно поднимаюсь по лестнице к себе в номер. И вот уже я, словно шах, возлежу на подушках в кабинете своего "люкса". Вокруг разместились Лена, Стась, Лева и еще двое ребят из их отдела. Я уже рассказал все, что помню из вчерашней схватки во дворе, и поделился своим открытием в отношении Петра Горохова.

– Да, это он, - кивает Стась.
– Мы его взяли.

Я уже знаю, что Толик жив. Пока, правда, жив. Состояние у него тяжелое. Хотя я удивительно рационально, оказывается, влепил в него все три пули: две в ноги и одну в правое плечо. Чудо, конечно.

– Кто был третий?
– спрашивает Стась.

– Третий был Сенечка, - отвечаю я.
– Он держал меня за ноги.

Лена сидит бледная и молчит.

Нет, все-таки женщинам слишком трудно на нашей работе, их нельзя к ней допускать, во всяком случае, вот к таким операциям, это жестоко. Они слишком эмоционально все воспринимают. Равенство тоже имеет свои границы.

– Сенечку этого мы быстро установим, - говорит Стась.
– Через Галину Кочергу.

– Братцы!
– неожиданно вспоминаю я и даже подскакиваю на своих подушках.
– У нее же теперь прямой контакт с Зурихом! Я забыл вам рассказать!

И торопливо передаю разговор, который услышал под окном Галины.

– ...Теперь кое-что становится ясно, - заключаю я.
– Клячко должен был привезти это золото в Пунеж. И когда он приехал пустой...

– Нет, - качает головой Стась.
– Зурих уже до этого ему не верил, уже что-то пронюхал и готовил расправу. В той записке это же было ясно сказано. Помнишь? А Клячко, таки да, решил его надуть. И спрятал золото у Галины. А потом поехал на встречу с Зурихом, на встречу со своей смертью. Вот как это было, хлопцы, чтоб мне провалиться.

– Ясно, как день, - соглашается Лева.

– За Галиной вы смотрите?
– обеспокоенно спрашиваю я.

– Или нет, - усмехнулся Стась.
– И за домом тоже. Неотрывно. Как за своим. Будь спокоен.

– Хуже с этим Толиком, - замечает Лева.
– Его еще долго придется лечить, паскуду.

– А что Горохов?

– Сейчас поедем допрашивать. Он в порядке.

– Мне надо участвовать в допросе, - решительно заявляю я.
– Особенно по эпизоду с Откаленко.

– Ни, ни, - ласково говорит Стась, прижимая мои плечи к подушкам.
– И не рассчитывай, голуба. А то отправим обратно к Аверкию Спиридоновичу. Или нет, думаешь?