Чтение онлайн

— Я попытаюсь объяснить тебе то, что объяснить невозможно ни человеку, ни ангелу…

Я мало что понимал. Махатма думал обо мне много лучше, чем я того заслуживал. В мыслях у меня было большое замешательство.

— …Это вечная мыслеоснова вселенной, из которой излучается Первый Логос или выраженные мысли. «В начале было Слово, Слово было у Бога, и Слово было Бог»…

Я не улавливал связи между словами махатмы и изречением из Евангелия, но терпеливо помалкивал.

— Логос необходим для творения мира. Логос совечен Отцу. У Отца всегда необходимость миротворения. Логос был всегда (прежде всех век). Бог всегда был творцом. А если всегда был творцом, значит, прежде того, как создал наш мир, создавал другие миры. Бог обязан творить. И после создания нашего мира Он творит другие миры и населяет их. Душа путешествует из тела в тело и воплощается в каждом из миров «паки и паки». — Махатма с покровительственным благодушием улыбнулся, и я улыбнулся на его «паки и паки». И вдруг махатма сухо щёлкнул: — Повтори!

И я к своему изумлению повторил однажды услышанное слово в слово.

— Я призываю тебя, Офонасей, избавиться от христианской зашоренности и усвоить, что наша душа при новом вступлении в материальный мир выпивает напиток из чаши забвения, которую подносит ангел. А выпив, забывает свою предыдущую жизнь. Я надеюсь, ты понимаешь, что всё это символы?

— Но откуда это известно? — не удержался я. — Кто-то пронёс чашу мимо рта?

— Ты необычный человек, Офонасей, — сказал махатма, повернув ко мне лицо. Он лучезарно улыбался. Но от меня не ускользнул его мгновенный пытливый взгляд. — В сущности, ты прав. Никто не знает, почему некоторые люди (независимо от кастовой принадлежности) помнят свою предыдущую жизнь. Но махатмы знают об этом, ибо мы вышли из круга воплощений. — Он поправил мой локоть, развернул мою ладонь и опустился на замшелый зеленоватый камень у пруда. — Знаешь ли ты, Офонасей, что Фома написал евангелие, когда вернулся из Иерусалима?

— Нет.

— Между верными, что хоронили Богородицу, ходили уже свитки с рассказами о жизни Христа. Дочь апостола Филиппа достала для Фомы творение Никодима, который снимал Иисуса с Креста. Я надеюсь, что ты, Офонасей, в курсе, что до того, как записал своё Евангелие апостол Матфей, было уже более пятидесяти формализованных благих вестей, написанных людьми, близкими ко Христу?

Притворно соглашаясь, я кивнул, хотя слышал об этом впервые.

— Прочитав Евангелие от Никодима, Фома дал себе слово, что, вернувшись в Ындию, непременно напишет своё Евангелие. И он написал его. Он выдавил его ногтем на листьях лотоса. И я позабочусь, Офонасей, чтобы ты прочитал его.

— Мне передадут лотосы?

— Нет, — махатма улыбнулся нежными, невинными, светлыми глазами. — Лотосы, должно быть, давно рассыпались от времени. Я подарю тебе пергамент с греческим текстом. Надеюсь, что сможешь прочитать его. Он существенно обогатит твоё представление о святом апостоле Фоме, а стало быть, и твою повесть о нём.

— Это было бы замечательно, поскольку у меня трудности с написанием некоторых глав, — мне захотелось поделиться с махатмой, и, оставив упражнения, единым махом я оказался у ног учителя. — Отправляясь в Ындию, я думал, что найду товар на Русь, думал найти верных Церкви, которую насадил святой апостол Фома, думал написать о нём повесть. У меня была цель. И не одна! Но все они кажутся маленькими и несущественными в сравнении с тем, что предстояло в Ындии святому апостолу. И я не могу представить, что мог чувствовать Фома, перед тем как покинул Палестину.

К моей радости, махатма начал рассказ, который много позже я предал бумаге, когда милостью Божьей прошёл три моря и добрался до Кафы в Крыму.

«Мучимый страхом Фома всё утро бродил по берегу озера. Накануне ученики бросили жребий, и Фоме выпало идти в ындийские страны. Он скорбел и в скорби своей, в бесплодных размышлениях о том, как добраться до тех далёких земель, незаметно для себя свернул с натоптанной тропинки на узкую, едва заметную. Он шёл уверенно, хотя мысли его, вперемешку с обрывочными воспоминаниями, блуждали. Тропка петляла между виноградников, и Фома, на ходу любуясь спелыми, тугими, блестящими гроздьями, вдруг поймал себя на мысли: «Растёт ли виноград в брахманских землях?» И улыбнулся пойманной мысли, и спросил себя: «Куда я иду?» И вдруг его охватило чувство, похожее на счастье. Фома остановился. «Разве Господь оставит меня? Почему я боюсь Ындии?.. Душа ищет Господа и хочет быть рядом со своим Создателем. Разве в Ындии Господь не будет рядом со мною?» Фома снова зашагал по тропинке, уверенный, что Господь ведёт его. И вдруг Фома почувствовал запах жареной рыбы. Аромат наполнял воздух и напомнил ему жареную рыбу, которую вкушали с воскресшим Спасителем на берегу озера. Тогда Господь, возвращая Петру апостольское достоинство, трижды вопрошал его: «Любишь ли ты Меня?» И Пётр трижды отвечал: «Люблю, Господи!» Фома пошёл на запах. Без труда перелез через ограду и в глубине виноградника вдруг наткнулся на хижину под раскидистым деревом. И с каким-то всемирным испугом догадался, куда он зашёл. И устыдился. Коротышка-толстуха с лоснящейся кожей, стоя у кирпичной печки, ловко орудовала деревянной лопаткой. Фома обратил внимание на три гладкие, как у раковины, складки на шее стряпухи. Он хотел было отступить обратно в виноградник, но женщина уже сказала:

— Это ты, Фома?

И он с досадой раздвинул ветви. Прикрыл грудь и сделал шаг к печке.

— У неё гость, — многозначительно сказала женщина и улыбнулась чёрными усиками. — Тебе придётся подождать.

Фома опустился на корни дерева. В доме жила блудница. Не такая богатая, но и не менее известная, чем в своё время Мария Магдалина. Мысль Фомы споткнулась. Он не посмел плохо подумать о Марии из Магдалы. Даже в прошедшем времени. Фоме вдруг стало стыдно за свои недавние самонадеянные мысли. И пришло же в голову, что именно Господь ведёт его по извилистой тропинке среди виноградников! Какое обольщение!

— Или ты пришёл, Фома, чтобы отвадить эту женскую красоту от блуда? — лукаво спросила стряпуха, поправляя на полной груди яркую накидку. — Как ваш Учитель — Марию Магдалину?

«Я сам не знаю, зачем я пришёл», — про себя сказал Фома. И тут его как бы изнутри осиял свет.

— Не скорби, Фомо, — с любовью сказал Господь, — не скорби, что посылаю тебя к народам диким, ибо встретишь ты много достойных людей. И просветишь их светом истины. Царь Гундафор решил построить дворец, какого ещё не было на ындийских землях, и с александрийскими кораблями послал своего купца Авана, чтобы в Риме он нашёл архитектора. Аван дорого продал мурринейские сосуды, но архитектора не нашёл. И теперь ищет искусного строителя в Палестине, который смог бы возвести палаты, как у римских императоров. С этим Аваном ты пойдёшь в ындийские земли. Встретишься с ним и выдашь себя за человека, опытного в строительном искусстве. Будь мужественным, Фомо, и не страшись. И помни: Я всегда с тобою.

Свет отступил, благоухание расточилось, и запах жареной рыбы уже не показался Фоме таким притягательным. Стряпуха улыбалась чёрными усиками. Рядом с ней стоял высокий человек в чалме и, чуть задрав свой хищный нос, с кисловатым пренебрежением косил взгляд на предлагаемую рыбу. Глазки стряпухи бегали, но, как ни старалась она представить свой товар в лучшем виде, усмешка гостя говорила о том, как мало он верит женским ужимкам.

Исчез свет, но душа Фомы пребывала в сладостном великом чувстве любви к Богу, ко всем людям, пробудилась нежность ко всему белому свету: к человеку, вышедшему от блудницы, к стряпухе у печки, к дереву, которое вдруг нежно простонало, к муравью, несущему былинку, даже к тени муравья, даже к тени былинки. Всё вдруг обновилось, стало интереснее, загадочнее. Хороши были и люди, хороши были и виноградники — всё стало чуть иным, более лёгким. И Фома почувствовал, как в нём прибывают силы. От избытка радости захотелось молиться. А человек в чалме, быстрыми движениями пальцев поглаживая свои острые подщипанные усики, о чём-то говорил с полной стряпухой, шея которой была с тремя гладкими, как у раковины, складками. Иноземец что-то говорил о джунглях, где по стволам деревьев вьются лианы, а по вершинам стелется густой мох. А в листве постоянно слышится зазывный хохот обезьян, которых так много, что… И Фома будто снова услышал голос Господа: «И радости вашей никто не отнимет от вас». Человек в чалме чему-то засмеялся и наклонил голову. Фома радостно улыбнулся, точно увидел потерянного когда-то брата, и едва слышно позвал: «Аван?»

Удивление моё возросло донельзя.

— Аван? — махатма замолчал.

Я никогда не жаловался на нехватку выдержки, но тут с каким-то детским восторгом выкрикнул:

— И я! И я хотел написать то же самое! Поверите ли вы мне?

Я чувствовал себя ребёнком у ног отца. Махатма по-отечески улыбнулся. Я благодарно пожал ему руку. И радости нашей никто не отнимет от нас. Отраден был шелест ветра наверху, отрадно журчание водопада. Мне казалось, что я слушал рассказ о Фоме из уст… самого Фомы. Я готов был поверить в переселение душ!

— Я не знаю, как благодарить Господа! В Ындии я хотел встретить Церковь, которую насадил апостол Фома, а встретил… вас! — я чувствовал себя бодрым, лёгким, живым. Я снова удивлялся житию святого апостола Фомы и чувствовал огромное желание ему подражать.

— Ты, Офонасей, упрекаешь меня в том, — с благотворной уверенностью сказал махатма, — что я чашу забвения пронёс мимо уст, а сам описываешь чужую жизнь в далёком прошлом и земли, по которым никогда не ступал. — И махатма снова по-отечески улыбнулся — будто одарил благодарностью.

— А почему вы сами не хотите записать ваш рассказ? Повествование достойное и похожее на происшествие истинное.

— Мне этого не надо. Друзья из высшего мира не рекомендуют мне писать. У меня другой путь. И я надеюсь, что кое о чём напишешь ты. — Махатма жестом велел мне подняться и продолжить дыхательные упражнения. Мы стали уже близки и не повторяли некоторые слова, а обходились жестами и взглядами.

— Я обязательно упомяну, что слышал этот рассказ от вас!

Махатма не возражал.