Чтение онлайн

Нидан не смог далеко отъехать, потому что у скал происходило нечто интересное. Судье хотелось вернуться. И вдруг конь стал — на дороге танцевала змея. Жутко, когда змея танцует под звуки флейты заклинателя, совсем жутко, когда змея танцует одна. Конь трусливо сучил ногами, всхрапывал и пятился. Нидан спешился, перебил змею щелчком кнута и по детской привычке распотрошил ей голову. И поспешил в лес.

Было тихо, даже обезьяны примолкли. Нидан воровато выглядывал из-за куста.

Воины Варуна вывели отшельников из пещер. Христиане пели с опущенными головами. Воины наставили на них копья, точно на диких зверей. Подошёл Варун, и копья опустились. Варун о чём-то говорил с отшельниками, но до них было далеко, и судья ничего не слышал. Нидана несколько удивило мягкое обращение Варуна с христианами. И вдруг вспомнился вопрос раджи: «Ты начальник стражи или тайный христианин?» «И откуда, — спросил себя Нидан, — откуда начальнику стражи знать имя монаха, который огласил царевича? («Я поймаю этого опасного человека Дионисия»). Откуда ему знать имя, если при нём оно ни разу не произносилось?»

— Не моё дело, — цыкнув, сказал себе Нидан. — Не моё дело, — повторил он, оседлав коня. И дал стрекача.

В деревню он въехал, когда солнце только чаяло взойти. Молочница Анасуйя метнулась навстречу, когда судья подъезжал к своему дому. Она прижимала полные руки к полной груди, но от волнения и радости не могла произнести ни одного слова. Было понятно, что женщина хочет рассказать свежие новости. Нидан смачно сплюнул жёваный бетель. Анасуйя перестала улыбаться и почти с обидой сказала:

— Я хотела… — и, оставив молоко и творог, грузно поплелась прочь, гордо выпятив полную грудь. Судья наморщил свой горбатый носище и посмотрел вслед молочнице с таким грозным видом, будто хотел спросить, почему её, вдову, брахман не обрил после смерти мужа. Навстречу Нидану вышел один из братьев. Он улыбался:

— Тут у нас такое… такое произошло! Ты ещё ничего не слышал?

— Нет, а что произошло?

— Тогда слушай!

Несколько лет спустя, за девять дней до Филиппова поста, милостью Божьей пройдя три моря, в Крыму, в умирающей генуэзской Кафе, на русском подворье Офонасей Микитин будет рассказывать купцам о своём хождении:

— Время продолжало идти странным образом. Казалось, не один год прошёл с тех пор, как я покинул колодец. И вот однажды я услышал над лесом трель ястреба. Гордая птица словно жаловалась на что-то. Созерцая ястреба, я принял его за свою душу и увидел происходящее внизу его зрением. Около угловатых скальных подножий столпились люди. Их фигуры чётко вырисовывались на фоне светлой травы. Несколько человек в подрясниках стояли с низко опущенными головами. Воины окружали их.

— Мне нужен монах Дионисий, — сказал один из воинов, — ибо он совратил сына раджи от веры отцов. Если вы, отшельники, укажете место, где он прячется, я отпущу вас.

— Дионисия нет среди нас, — сказал один из монахов, — и мы не любопытствуем, где он.

— Вы, христиане, не умеете лгать, — сказал тот же воин, — я по твоим глазам вижу, старик, что ты знаешь место, где прячется Дионисий.

— Дионисий не прячется — Дионисий спасается… Ты прав, воин, мы, христиане, не умеем лгать. Я знаю, где Дионисий, но тебе не скажу! А если и скажу, ты не найдёшь его, потому что он сам ещё не знает, кем он действительно является.

— Ты говоришь непонятно, старик! Но я развяжу тебе язык!

— Можешь меня замучить — я приму мучения с радостью!

— Гоните их во дворец! — приказал воин.

И вдруг раздался звук — точно дятел мелкой дробью застучал по зимнему дереву. Я очнулся, и душа моя вышла из ястреба.

Я сидел на каменистом выступе над поляной. Внизу, подо мною — довольно глубокая яма с обугленным дном. Совсем недавно неподалёку стоял табор, но теперь от него осталось только пепелище костров, камни кузницы, примятая трава от шатров и повозок. Поодаль, за лесом, был виден край деревни с восьмискатной крышей судейского дома, река, как раз то место, где сжигали умерших. Когда вечернее облако заблестело огнями, внизу, на хорошо утоптанной лесной тропинке, я увидел женщину. И узнал в ней мать Аруна Букалявалику. Грузной утиной походкой поднималась она вверх по тропинке. Остановилась прямо подо мною и подняла заплаканные глаза. Я догадался, что Арун умер.

— Я не убивал твоего сына, женщина, — твёрдо сказал я.

— Ятри, — с мольбой сказала брахманша, опустив глаза, — сегодня ночью в сонном видении мне явился высокий светлый человек и сказал, что ты знаешь секрет праны. И ещё он сказал: «Давным-давно по нашим землям проходил иудей, проповедующий Распятого, и воскресил сына жреца». Я… Я прошу… Я прошу, умоляю, верни моего сына к жизни!

— Что ты говоришь, мать Аруна? — прошептал я с робкой улыбкой удивления. — Фома — апостол! Его персты касались Тела воскресшего Господа! А кто я?

— Если мы, обыкновенные люди, едим мёртвое и делаем его живым, то неужели ты, знающий секрет праны, не попытаешься вернуть матери сына?

— Отойди от меня, мать Аруна! Оставь меня в покое, тишине и радости!

«Ты знаешь секрет праны, — услышал я внутри себя голос махатмы. — Ты — христианин. Страдания мира — это так важно, что Господь твой стал однажды человеком. Неужели тебя не трогают страдания матери?»

— Ятри, я не верю, что ты убил моего сына, — с горечью в голосе произнесла Букалявалика и опустилась передо мной на колени. — И если ты именем своего Бога сможешь вернуть моего сына к жизни…

Рыдания вырвались из гортани несчастной матери. И вдруг раздался звук — точно заяц дробью застучал лапой по сухому дереву. С уступа, на котором я сидел, видно было, как неподалёку от деревни двое мужчин срезали бамбуковые палки для погребальных носилок. К реке, к месту, где сжигали умерших, подъехала повозка, запряжённая буйволами. Стали сгружать дрова и священные коровьи кизяки.

«Ты снимешь с себя подозрение, — снова услышал я внутри себя голос махатмы, — и клеймо со своего имени, потому что сможешь спросить у ожившего, кто убил его, как это сделал апостол Фома».

Прямо у моих глаз порхали две сиреневые бабочки.

— Надежда есть, — неуверенно сказал я.

«Тот, кто убил Аруна, не хочет его воскресения, — услышал я голос махатмы, — и будет препятствовать тебе! Не помогай ему и не делай препятствия из себя самого».

— У тебя любящее сердце, ятри! Никто не может дать без любви, — сказала Букалявалика, — поэтому ты сможешь.

Когда мы подошли к дому брахмана, тело Аруна, завёрнутое в белую материю, уже покоилось на бамбуковых носилках. Поверх белой материи лежали свежие цветы. Я чувствовал на себе недружелюбные взгляды.

Брахман вышел из дома с глиняным горшком в руках. Горшок он держал через материю. Должно быть, там были горящие угли. Брахман дал знак, и мужчины подняли носилки с телом Аруна. Женщины запели. В их песне я смог разобрать только имя Рамы. Моё упование на собственные силы было весьма хрупким, и всё же я крикнул:

— Остановитесь! Я могу воскресить Аруна! И Арун назовёт имя убийцы!

— Он убил моего сына! — вскрикнул брахман, показывая рукой на меня. Поднялось волнение в похоронной процессии. Выступил один из братьев Нидана и щёлкнул собачьей плёткой. Кто-то нещадным ударом оттолкнул меня. Я успел заметить растерянное лицо жены брахмана. Меня связали и бросили у дороги. Утомлённый борьбой, обессиленный, я лежал, связанный по рукам и ногам. Процессия с именем бога Рамы удалялась к реке.