Чтение онлайн

— Это за пределами слов, и мне не хочется тщетно взывать к словам. Истина не в Мекке, не в водах Ганга, истина — в сердцах человеческих. Ни одна из религий не в силах в одиночку познать истину. Они только в разной степени приближаются к ней.

— Значит, состязаться мне предстоит с тобой, Каусика? — робко спросил брахман.

— Нет, Дгрувасиддги, ты будешь состязаться с монахом Дионисием, который огласил сына раджи.

Брахман поднялся с камня.

— Не так я мечтал повидаться с тобой, Каусика!

И, забыв свою шапку из листьев, сгорбившись, осторожно пошёл по тропинке в сторону дворца. Вдруг остановился и спросил сквозь хоровые разливы лягушек:

— Каусика, если я проиграю спор Дионисию, тебя и твоих друзей освободят?

— Мы надеемся, — ответил Керинф сквозь лягушачьи трели.

— Но боги не оставят меня, и я не проиграю спор, даже если бы очень захотел этого, — твёрдо сказал брахман Дгрувасиддги.

В догорающем костре стража треснуло полено и погасло.

Брахман Дгрувасиддги зашёл в туман.

Несколько лет спустя, милостью Божьей пройдя три моря, в Крыму, в умирающей генуэзской Кафе, Офонасей Микитин будет восстанавливать свои записи, отобранные турками в Трапезунде, где русича приняли за гонца с тайными письмами от Узун-хасана.

На Кафу неожиданно упала благодать снега. Он не таял, и без труда можно было представить, что ты на Руси. В мире стало как бы потише. Офонасей поставил к окну стол, выскобленный и вымытый, положил на него письменные принадлежности. Окно выходило на горный склон, поросший кустарником, пружинисто прогнувшимся под тяжестью неожиданного снега. Снежный день за окном дышал покоем. В ожидании замерли заснеженные ветки граната, растущего у самого окна. Чистый, ещё тонко пахнущий горьковатыми банными вениками Офонасей сел за стол. Он представил, сколько надо написать, и его заранее охватила усталость. И всё же окунул кончик пера в чернила из железной ржавчины и смеси, пахнущей вишнёвым клеем и мёдом. Он писал о последнем появлении махатмы в важном саду раджи.

«Я отдыхал после состязания с бутопоклонниками. Деревенский брахман Дгрувасиддги, узнав в своём сопернике человека, который воскресил его сына, как-то сразу сник. Он выглядел ещё более растерянным, чем у клетки с христианами, когда увидел Каусику — кумира своей юности. Другие бутопоклонники желали поймать меня на слове, но споры закончились их посрамлением. Дождь прекратился, но с дерева, под которым я отдыхал, ещё редко капало. Далёкие тяжёлые облака походили на синие скалистые горы. Стояла напряжённая тишина. И вдруг из-за облаков-скал пробился мощный солнечный луч. И всё вдруг влажно заблестело, заблестело так ярко, что, казалось, и земля стала испускать блеск. Я прикрыл глаза. И меня окликнули. Мучительно я провёл глазами по тёплому влажному золоту трав и снова зажмурился. Когда меня окликнули ещё раз, я уже чётко разобрал:

— Ятри! — и раскрыл глаза.

Передо мною как бы из ничего соткался махатма. Я смотрел на него против солнца. Над головой учителя трепетало сияние. Я поднялся со скамьи. Махатма одарил меня взглядом, полным нежной прозрачности и чистоты.

— Пора возвращаться на Русь, ятри!

— Пора, учитель! Истосковался я по Руси.

— Как пойдёшь?

— Пути на Русь не знаю. Кругом булгак! Можно с бесерменами в Мекку, а оттуда борзым ходом — на север. Но идти с бесерменами не хочу: будут в веру свою обращать.

— Ты уже выше всякой веры, — махатма сделал успокоительный жест рукой. — Доберёшься до Дабула. Там продашь своего коня. Не торгуйся. Дорого продать не получится. В Дабуле коней продают со всего света. Договоришься с хозяином тавы, плывущей в Ормуз. До Ормуза плыть дней тридцать…

Махатма подробно расписал мой обратный путь и, когда закончил свою речь, стало страшно тихо. Как в дурном сне. И в этой страшной тишине снова зазвучали увесистые слова махатмы:

— В Твери построишь храм. В неразберихе, которая будет твориться на твоей родине, неприятностей у тебя не будет. Наши братья позаботятся, чтобы у тебя было достаточно средств и на постройку храма, и на безбедное существование.

Махатма исчез в тусклом полуденном мареве, ушёл в измерение, о котором можно только догадываться. Сад блистал чудным порядком. Я попытался стряхнуть с себя истому. И выскользнул из пространства, в котором только что пребывал вместе с махатмой. На спинке скамьи висел простенький, потёртого вида кушак, вышитый славянским узором. Таким кушаком не прельстятся, если и в полон заберут. Пальцы мои нащупали вшитые мелкие камушки.

В тот день я пошёл на Русь.

Дошёл я только до соседнего города. В приподнятом духе гулял я по улицам и благоговейно созерцал завитки камня ындусских храмов, как внимание моё привлёк дружный смех. Я оглянулся. Немногочисленная толпа окружала осла. Но смеялась она не над ним, а над пьяным, который, куражась, ослу исповедовался. Сквозь его словесный понос, над которым потешались зеваки, я уловил паки и паки повторяющиеся слова: «Если ятри хочет узнать истину, пусть подаст нищему под дерюгой». Я вспомнил деревенского паромщика, который перевозил меня через реку в то утро, когда я воскресил сына брахмана. И слова паромщика: «И пьяный, исповедующийся ослу, изречёт истину». Я поспешил к бутхане, у входа в которую, накрывшись дерюгой, сидел нищий. Неподалёку от того места, где паломники снимают обувку. Такой обычай: кто впадёт в большую нужду, садится при входе в бутхану, накрывает себя дерюгой, и прихожане, что буту молиться идут, подают, кто сколько может. Нагнулся и я, кинул несколько шекелей к краю дурно пахнущей дерюги, но не успел выпрямиться, как из-под дерюги меня окликнули:

— Ятри!.. Тебе надо поговорить со мной, — голос был прерывистый, напряжённый и тихий. Меня будто увлекали под локоть.

— Мне? — переспросил я, как пишут бесерменские витии, опьянённый вином высокомерия. — Ты хочешь узнать о нашей вере?

— Я — христианин, а ты, ятри, в гибельном заблуждении.

Начало меня задело.

— Неужели? И в чём же я заблуждаюсь? — усмехнулся я.

— Твои чудеса, ятри, поражают! Ты даже воскрешаешь убитых сыновей брахманов!

— Голос твой со смешком. Неужели есть что-то смешное в том, что я оживил сына брахмана?

— Как Фома?

— Как Фома!

— Смешного действительно мало! Апостол Фома воскресил мёртвого, а твой Арун никогда не умирал.

— Как понимать твои слова? — спросил я несколько растерянно. Мне претили слова нищего.

— Как я их произнёс, так их и понимай! — ответил он спокойно и без колючей резкости.

— Может, я и спора у бутопоклонников никогда не выигрывал? А раджа с Божьей помощью в моём лице не прекращал гонения на катакомбных христиан? — вопрошал я.

— Ты, ятри, говоришь так, будто у тебя уже нет ничего общего с землёю, и ты уже вписан в горний Иерусалим.

Невежливое обращение снова задело меня, но, вслушиваясь в напряжённый голос из-под дерюги, я рдел от стыда, хотя не было произнесено ни слов оскорбительных, ни слов обидных. Чугунная тяжесть разливалась по моим членам. Человек под дерюгой, очевидно, был тучен. Он задыхался.

— Мы не можем долго разговаривать. За тобой идут доглядчики, — и неизвестный назначил мне место встречи в дхарма-сале. — Я думаю, ты придёшь, ибо вряд ли хочешь, чтобы твоё сердце стало космическим злом.

Так мне было грустно после встречи с нищим, что, казалось, и Ангелы на небесах загрустили. Стены лжи падали, падали медленно и плавно. И думалось, что недалёк тот миг, когда так же медленно и плавно упадёт неведомо куда этот мир и моё совершенно ненадёжное житие-бытие в нём. Не стало в моей жизни мгновений, которые могли бы быть вечными! Тля!.. Но пока всё вокруг кишело людьми и животными. Я обошёл лежащих коров, стараясь не задеть их большие длинные рога, но всё же споткнулся и упал. Долго отряхивался под недовольное мычание. Дышать было трудно, а воздух казался грязным. Мне вдруг вспомнился рассказ махатмы об апостоле Фоме. Вспомнил, какими словами описал махатма стряпуху у печки, к которой Фома вышел из виноградника: «улыбаясь чёрными усиками», «поправила на полной груди яркую накидку», «лукаво спросила», «глазки стряпухи бегали», «три гладкие, как у раковины, складки на шее».