Чтение онлайн

Время шло непонятным образом. Порой казалось, что за день я проживаю седмицу. И я не мог сам себе ответить, сколько раз волоокий, таинственно-светлый махатма приходил за мной, чтобы вывести из заброшенного колодца.

— Готов ли ты освободить себя от накопленной в тебе праны? — спросил однажды махатма.

Я оцепенел в замешательстве, заупрямился было:

— Увы! Это невозможно!

Но махатма сказал, чуть сердясь на мою недогадливость:

— Тебе предстоит великое дело! И немного я помогу тебе!

И ещё заговорил о том, о чём нельзя говорить громко, поэтому перешёл на шёпот. Его смутные подсказки ничего не прояснили, но я начинал привыкать к постоянному слому моего мироощущения. Сила махатмы фиолетово и бирюзово вливалась в меня и обогащала меня. И вот он положил на замшелые камни что-то завёрнутое в белый плат. Я медленно развернул таинственный свёрток. На белой ткани лежал маленький салатовый попугай с мёртво торчащими вверх лапками.

— Я помогу тебе.

Сквозь лягушачьи трели в кустах алоэ я услышал далёкий голос махатмы. И я распростёр над птицей пальцы, задрожавшие от напряжения. Как пишут бесерманские витии, я бросил аркан попытки. И почувствовал, как некая сила вышла из меня с соблазнительной лёгкостью. Попугай вдруг дёрнулся и, напугав меня, выпорхнул из-под моих рук. Мелко, упруго вспарывая воздух крылышками, закружился по пещере и выпорхнул в «окно». И снова тишина, только лягушачьи трели взвиваются к небу из кустов алоэ. Я устало улыбнулся махатме. Он взглянул на меня с едва заметной смешинкой. А я тихо радовался чуду, не пускаясь в его толкование, чуду, которое совершилось на моих глазах, чуду, которое совершилось через меня.

После омовения навалился сон. Сквозь дремотную тишину и лёгкие миражные видения махатма подплыл ко мне, прошептал мне на ухо несколько слов на санскрите. Слова эти я вытвердил наизусть. Перевёл их позже, когда, созерцая, уже просидел несколько дней под тенью баньяна. Слова, нашёптанные махатмой, были ключевыми при медитации. Теперь мне нет нужды держать их в тайне, как это делают ындусы.

«Превратиться в то, чем я действительно являюсь».

Я внимал, пытаясь удержать непослушные веки. Слова махатмы ложились крепко. И тут будто летучая мышь мелькнула. Или моргнул и заметил движение век.

Очнулся я на воле, в тени дерева, в его причудливо извитых корнях, вылезших из земли. И вдруг я заметил, что смотрю на себя самого чужими глазами — глазами… дерева, под которым сижу. Я видел себя сверху и одновременно видел крупно свои босые ступни, поставленные на корни: кровоточила ранка на мизинце левой ноги. Махатма не обманул. Он вложил в меня умение созерцать. И я стал созерцателем. Воздух был приятен и свеж после подземелья. И я воспарил вместе с лягушачьими трелями.

Тщательно обыскав Нидана, начальник дворцовой стражи Варун провёл его по вылизанным дорожкам важного сада и велел ждать неподалёку от хрустальной беседки. Раджа услаждался танцами. Нидан от волнения не слышал музыки и, точно провинившийся, поглядывал по сторонам. Дело, которое привело его сюда, ещё совсем недавно казалось самым важным, но теперь, поглядывая из-за золотой осоки на плясунов, Нидан начинал сомневаться, что его усердие будет оценено во дворце. Ждать пришлось долго… Наконец плясуны и музыканты, утомлённые, прошли мимо, и начальник стражи Варун грубо и неторопливо прошипел на ухо:

— Быстрее!

И за локоть повёл Нидана к беседке. Беспокойство Варуна передалось и Нидану. Он посеменил к беседке и бухнулся на колени. Раджа велел подняться, но слова его, упавшие резко и сухо, будто наконечник копья, мешали Нидану разогнуться. Поднялся он с трудом, будто только что выплясывал с танцорами. Он забыл все слова, которые приготовил, и не знал, с чего начать. Одежда казалась неудобной, а самому себе Нидан казался нескладным, как молоденький жираф.

— О, божественный! Если вы согласитесь выслушать рассказ преданного слуги вашего и соизволите рассудить справедливо…

Дрожь проскользнула в голосе деревенского судьи, и раджа улыбнулся, вспомнив слова молочницы Анасуйи: «Нидан нагл, как десять обезьян…» И ещё: «Он жаден с детства, — доносила Анасуйя, — ещё мальчишкой убивал змей, ибо думал, что в их головах драгоценные камни».

— Говори!

Нидан весь расплылся от благоговения, даже горбинка на носу разгладилась.

— В нашу деревню, о, божественный, пришёл белый ятри с севера и поселился в заброшенной хижине на краю рисового поля. Мы приняли его, как и подобает принимать гостя. Брахман Дгрувасиддги прочитал мантры [24] , какие положено читать, и просил, чтобы боги белого ятри увели его от нас, если он пришёл не с добром. Он купец и вития. Он говорил, что путешествует по Ындии, ищет товар на Русь и описывает свои наблюдения, — Нидан уловил благосклонный кивок раджи. — Но тут начались события, о которых я и пришёл рассказать… Неподалёку от нашей деревни остановился табор натов. Они скоморохи. И в сыне нашего брахмана Аруне вспыхнула страсть к девушке Маре из табора.

Нидан провёл пальцами по носу, потёр горбинку:

— Брахман Дгрувасиддги запрещал Аруну встречаться с Марой, но страсть оказалась сильнее отцовского запрета. Поначалу Мара отвечала взаимностью, но тут появился белый ятри, и Мара воспламенилась страстью к нему. И однажды Арун не выдержал и, выкрикивая угрозы, побежал к хижине ятри. Это было на глазах у всей деревни. Отец бежал за сыном, умоляя одуматься. Люди, чуя недоброе, побросали работу и побежали за отцом и сыном. Но, когда мы прибежали к хижине ятри…

Нидан сделал паузу, будто не решаясь говорить дальше, но раджа не торопил.

— Арун лежал без сознания в луже крови, а в руке его был зажат вырванный клок материи. Ятри делал вид, что поражён случившимся, но когда я приложил кусок материи к ущербной рубахе ятри… — Нидан снова сделал паузу, но раджа не торопил, а Нидану хотелось показать радже своё несомненное усердие. — Вырванный кусок материи из рук Аруна подошёл к ущербному подолу рубахи ятри. Я приказал братьям бросить Офонасея в колодец.

Нидан говорил уже свободно, разохотился. Прохладный ветерок подул с Гималаев.

— Сын брахмана ещё жив, но ему хуже и хуже. Он жив молитвами любящего отца. Поверьте, о, божественный, если бы дело ограничилось этим, я бы не посмел беспокоить вас, — Нидан поморщил горбатый носик. — Но дальнейший ход событий…

Снова сделал паузу Нидан. В складке губ прибавилось решимости.

— Но тут… Я поручил молочнице раз в день приносить пленнику воду и рис. Три дня назад через нашу деревню проходили саманы [25] . Один из моих братьев видел, как они передали молочнице какие-то свитки.

— Свитки? Она умеет читать? — спросил раджа, окружённый солнечным сиянием.

— В том-то и дело, что нет! Но свитки предназначались для ятри! Я велел братьям доглядеть за странствующими аскетами, а сам остался в деревне, надеясь, что молочница расскажет мне о свитках, но она — это старая сплетница! — даже не явилась. И утром, когда принесла в мой дом молоко, ничего не сказала ни о саманах, ни о свитках. Брахману молочница тоже ничего не сказала. Но она опустила свитки в колодец! Наконец вернулись братья, посланные мной доглядеть за странствующими аскетами, которые передали свитки. И, когда они рассказали мне то, что они рассказали, я сразу решил ехать к вам, о, божественный!