Чтение онлайн

— Да? — облегчению Алёны не было предела, всё-таки любила она своего непутёвого дядьку, — и правда что, ну не мог он так быстро!

И она метнулась к дяде, проверить, как он там лежит, не на спине ли, и уже оттуда осторожно спросила: — Данила, а ты есть хочешь? Давай я тебя угощу хоть нормально!

— Давай, — согласился я, — всё съем, до того голодный, весь день же не ел! А под их взглядами не лезло же в рот ничего! И картошку эту, нашу с тобой, тоже давай!

— Да ладно! — засмеялась она уже от стола, — а сможешь? А где, кстати, всё то, что гости ели?

— С собой забрали, — усаживаясь за стол, ответил я. Не, так-то я видел, что за гостями подчищал лично Тимофеич, и он сумел сделать это так, что и следов на столе не осталось, недоеденное ими мясо с курицей, быстро вымыв в воде, он оттащил собаке, другие остатки по его указке сложили на бумажную тарелку и понесли в лес, закапывать, посуду всю вымыли и вытерли начисто, стол за ними тоже, — короче говоря, завернули в тряпочку и домой унесли, там доедать будут! А насчёт того, сможешь или нет, это мы сейчас посмотрим! Да и что тут есть — мяса килограмма полтора, курица, пять салатов и жареные овощи, маловато будет, это ж воробьёв кормить, а не меня, на картошку одна надежда!

Пока я трепался, Алёна сумела полностью перенакрыть стол, и не было на нём следа от недавних гостей, и смотрело всё теперь только на меня одного. А потом она ещё и уселась напротив, не забыв перевернуть в первый раз картошку в мангале, и когда успела-то, и стала на меня смотреть, положив одну руку на стол, себе под грудь, а второй подперев голову, и было в её глазах столько всего, что я даже застеснялся.

— Ну, — и я налил себе и ей лимонада, — за хозяйку! До дна!

А вот на следующий день я на работу не спешил — во-первых, договорились мы с Алёной так, и засиделись же за полночь, и за дядькой она потом присматривала, чтобы на спине он не лежал, а во-вторых, тяжеловато мне с утра было, это если откровенно говорить.

Съел я вчера всё же слишком много, да и как не съесть, если смотрят на тебя такими глазами, а сожрать столько картошки с беконом, сколько я вчера, это не каждый сможет, даже я сам в другой день не сумел бы.

А потому было уже десять утра, но я всё ещё сидел на крыльце и в прохладной, утренней тишине отпивался горячим чаем в большой кружке, без сахара, но зато с изрядной дозой лимона.

Довольный Тимофеич покряхтывал рядом, Амба же дрых в большой комнате, дрых так, как будто мир спасал, в общем, всё у нас было хорошо, ещё б только заставить себя встать и пойти работать, и вообще отлично будет.

— Долгонько что-то они, — наконец отмер я и кивнул в сторону подвала.

— Так ведь в первый класс пошли вчера, — развёл руками старшина, как будто и не сильно одобряя такую тягу к знаниям, — а всего, Никанор сказывал, их будет ровно десять, но вполне может быть, что и со одиннадцатым! Полная школьная программа! По всем ведь дачам вчера учебники ему дособирали! А есть же ещё и тайные знания, с теми тоже непросто!

— Ого! — и я почему-то несколько раз тухло икнул, — а Федька как?

— Федька радуется! — уверил меня Тимофеич, — Федька молодец! Федька у нас умница!

— У меня как-то однокурсник один на сессии с ума сошёл, — некстати вспомнил я, — не до конца, правда, быстро очухался, но больше он днями и ночами напролёт не зубрил, на весь семестр получение знаний стал размазывать, как дуракам и положено.

— Да? — насторожился Тимофеич, — последить за ними, думаешь?

— Лишним не будет, — кивнул ему я, — столько всего сразу, да в неокрепшую психику… И второй ведь только-только из многолетнего запоя вышел. Последи, в общем. Если начнёт кто заговариваться, дай знать, устроим им каникулы.

— Хорошо, — кивнул Тимофеич, и мы замолчали снова.

Мне становилось всё легче и легче, на свежем воздухе-то, да под чай с лимоном, и я с большим сомнением в своих силах поклялся себе же, что больше таких подвигов устраивать не буду, и пусть Амба смотрит на меня как хочет.

Ведь вчера, по его мнению, я поступил абсолютно правильно: сначала съел всё, до чего смог дотянуться, а потом обожравшимся хомяком пополз в своё логово, отсыпаться, вот это, как искренне считал Амба, и есть настоящая жизнь, а потому он очень удивился, когда я начал с утра не то, что по этому поводу страдать, а и вообще проснулся.

— Я вот чего думаю, — дышалось мне всё легче и легче, всё же этот дом — моё место силы, и приходил в себя я довольно быстро, — как же так с тётей Зиной получилось, что прорвалась она сюда через все заслоны, почему меня не предупредили?

— Так ведь ты сам там был, — строго посмотрел на меня Тимофеич, — так что не надо, с больной головы да на здоровую-то. И потом, тут таких тоже хватает, на каждой линии есть.

— Прямо таких? — удивился я, — а почему я тогда их не чувствую?

— Ну, не прямо вот чтобы, — честно ответил старшина, — те-то, мамаша с сыном, те были из ряда вон, но и у нас такие есть, что мужики, что бабы. Только они, как бы тебе сказать, отличаются всё же сильно. Эти-то, вчерашние, они жизнь свою по злобе живут, и получается у них, и оттого уверены они в своём пути неправедном как в единственно верном. А наши, наши-то, они, как бы тебе снова сказать, из жизнью обделённых, что ли. Тут ведь, коренных в расчёт не брать ежели и говорить честно, место для тех, кого на обочину жизни выкинуло, для тех, от кого удача отвернулась и тоже сюда выбросила, доживать просто. И есть из них те, кто смирились, кто и тут человеком остался, а есть и другие, кому прежнее богатство спать спокойно не даёт, кто обиды свои холит и лелеет, вот и злобствуют они, вот и раздражаются, и потому на гадости ближнему своему всегда готовы.

— Довольно путано, — кивнул я старшине, — вчера ты подоходчивее объяснял. Но, в целом, понятно.

— Живёт, к примеру, на седьмой линии полицейский бывший, — продолжил Тимофеич, — но до пенсии не дотянул, свои же и посадили. А пока сидел, без всего остался, с одним домом этим, будь он неладен! Ну неужели же не мог в другом месте купить! Или вот, двенадцатая линия, там бабка проживает, ох и лютая же бабка! У неё на душе прямо розы распускаются, когда другим плохо! И нет у них домовых, не хочет никто к ним идти, даже пустодомки, на всё обычно согласные, вот и сидят они в сырости и затхлости, и оттого злобствуют всё сильнее, и всё сильнее на жизнь обижаются, и нет для них впереди просвета!

— М-да, — задумался я, — дела-а. Но тут я пока, честно тебе скажу, не знаю, что и делать.

— А объяснить! — пристукнул кулачком по ступеньке Тимофеич, — что там дальше, в тайгу и по притокам речным, другие посёлки есть! По сравнению с которыми этот — прямо-таки стольный град! Ну не ценят люди того, что имеют! Вот и пусть не имеют себе впредь, раз такое у них желание, только чтобы подальше отсюда!

— Ого! — я видел, что старшина искренне обижен на тех, кто не разделяет его любви к этим дачам, кто считает их отхожим местом жизни, а потому не питает к ним никакого сочувствия. — Ну, не знаю. Ещё я только бабок не переселял, ага. Да и в тех посёлках тоже люди живут, хорошо ли будет на них наше дерьмо перекидывать?

— Ты просто не видел, что она творит! — строго наставил на меня палец Тимофеич, — бабка эта! И сколько от неё соседи претерпевают! Да и мент этот бывший — ох и горазд он кляузы писать! Только этим и занимается, только в этом удовольствие и находит! И получается же у него, потому — знает систему!

— Ну, — и я пожал плечами, — везде так. Но ведь хороших-то больше!

— Это да, — согласился со мной Тимофеич и наконец успокоился, — твоя правда, хороших больше, и намного. Ладно, раздухарился я что-то, от вчерашних это побед, наверное, до сих пор же на душе праздник! А как хорошо было бы — всех плохих отсюда вон, да и дело с концом!