Чтение онлайн

– Нас это не устраивает!
– отрезал Матусевич.
– Моё государство предлагает установить границы и более не воевать между нами. Торговля может быть более полезна.

– Если вы желаете мира - уходите за Амур, - упрямо повторял маньчжур.
– Тогда будет и мир и торговля.

– Это невозможно, - покачал головой Игорь.
– Мы не можем опустить наш флаг там, где он был однажды поднят.

– Тогда будет говорить оружие, - притворно печальным голосом заключил Хэчунь.

– Оно уже говорило, - нарочито усталым голосом протянул Матусевич, показывая свою незаинтересованность в дальнейших переговорах.
– В Нингуте разве не было заметно?

Маньчжур скрипнул зубами.

– Вы должны уйти за Амур, такова воля Неба!
– снова повторил он, на сей раз с холодной яростью.
– У Цин много солдат, мы заставим вас уйти, оставив земли наших данников. Вы не будете их более тревожить.

– На этом следует закончить переговоры, если у вас нет более здравомыслящего чиновника, - предложил сунгарийский воевода.
– Хэчунь, ты будешь обсуждать границу?

После этих слов варвара маньчжур молча встал и, пройдя мимо расступившихся соплеменников, направился к заводи. Остальные так же молча, лишь шелестя полами длинных одежд, проследовали за ним.

– Если завтра они не предоставят следующего, более гибкого переговорщика, - говорил на спешно собранном совещании Матусевич, - то будем принуждать их уйти.

– А если не захотят?
– проговорил Лавкай.
– Они упрямы. Они могут просто тянуть время.

– Заставим!
– уверенно произнёс капитан 'Солона'.
– У меня на палубе есть несколько убойных аргументов.

Вдруг с этой самой палубы послышались тревожные крики матросов, а вскоре в дверь капитанской каюты застучали и, едва один из лейтенантов-артиллеристов открыл дверь, как из-за неё чуть ли не кубарем вкатился мальчишка-нанаец.

Служивший юнгой сирота, округлив глаза, выпалил:

– Замечена лодка, наша! Волков, раненый в ней!

– Что?!
– в унисон воскликнули офицеры и тут же, разобрав оружие, повыскакивали наружу.

– Вона, товарищ воевода!
– матрос из молодых переселенцев с Ангары, указывал на тёмное пятно, державшееся на воде в сотне метров выше по течению.

Приставив к глазам бинокль, Матусевич разглядывал приближающуюся лодку.

– Пушки к бою!
– рявкнул он, спустя несколько мгновений.
– Лавкай, готовь людей к атаке!

Глава ?

Нижегородчина, село Рославка. Берег Волги. Май?.

Крепкий широкоплечий мужик стоял у ворот чужого дома и не решался войти во двор. Одет он был, как и многие крестьяне того времени, в домотканую рубаху и порты. На ногах его были привычные глазу онучи и лапти, голову же украшала войлочная шапка. Он в нерешительности переминался с ноги на ногу, шептал что-то, подымая лицо к небу, но сам открыть калитку так и не решался.

– Ладно тебе, Кузьма, входь! А то будешь тут ажно до Пасхи переминаться!
– раздался зычный голос из-за ворот.

– Ты уж прости меня Прохор, не со зла я тогда. Нечистый тогда попутал, - мужик открыл калитку и вошел во двор.
– Доброго здоровья тебе, и жене твоей, и детишкам, дай Бог здоровья.

– И тебе тоже всех благ, - хозяин, тоже косая сажень в плечах, был одет побогаче, чем гость. В позе его и в голосе чувствовалась та уверенность, которой явно недоставало гостю. То, что хозяин не пригласил гостя войти в дом, уже говорило о пренебрежительном отношении Прохора к собеседнику. Но, видимо, их взаимоотношения были таковы, что хозяин мог себе такое позволить.

– Как Марфа твоя, поправились?
– спросил Прохор гостя.

– С Божьей помощью. Уже ходит, - перекрестился Кузьма.
– А у тебя все ли здоровы? Хозяйство-то, смотрю, растет потихоньку, - опытный взгляд отметил вторую корову.

– Так, я ж хмельного не пью. Вот у меня все в добро и идет, - усмехнулся Прохор.

Кузьма тяжело вздохнул:

– Ох, я теперь тоже не пью.

– Ой, ли! А давно ли зарекся?
– ёрничал, посмеиваясь, собеседник.
– Ты мне еще в артели это говорил. В ногах валялся, а потом что? Кто Федьку чуть бревном не зашиб? Нет, правильно я тебя выгнал, не будет от тебя толку. Коль голова пустая, руки твои золотые ей во вред только. А за прошлое ты сам себя наказал.

– Я теперь хмельного в рот не беру. Крест на том целовал. Нельзя мне, да и желанья нет уже.

Прохор понимал, что бывший его работник пришел по делу, но ждал, пока тот сам заведет разговор на эту тему. Пока шло традиционное переливание из пустого в порожнее.

– Ты же знаешь, я теперь при монастыре, а там отец Серафим всех в строгости держит. Дай ему Бог здоровья, кабы не он, меня бы уж в кандалы заковали.

Хозяин усмехнулся в широкую бороду:

– И почему такие руки такому дурню достались? Я тебе уже пять раз говорил, что подкупил он тогда приказных. Вот они драку и затеяли, а ты полез, на тебя же вину и спихнули. Так Серафим тебе платить должен, а теперь взял тебя на поруки, и работаешь у него задарма. Три пуда зерна дал, а пять в долг пишет. А то я Серафимку ентого не знаю!

– Ни в коем разе!
– не соглашался собеседник.
– Он сказал, как долг отработаю, сразу свободным стану. Крест на том целовал. Да и при монастыре работа всегда есть, голодать не буду.

– Ага, - не унимался Прохор - Поэтому и целовал, что ты с ним до конца жизни не расплатишься. А ежели и расплатишься, ко мне не ходи. Все равно к себе в артель не возьму.

Говоря это, он посмотрел на Кузьму, но тот отреагировал спокойно. Даже, наверное, слишком спокойно. Предположение о том, что старый приятель пришел просить денег на выкуп у монастыря под обещание, потом отработать, похоже себя не оправдало.

'Интересно' - подумал Прохор - 'Что это у Кузьки на уме нынче? Не уж то и впрямь хмель бросил и поумнел вмиг?'

– Я к тебе, Прохор, по делу пришел, - взял гость быка за рога.

– А ко мне без дела никто не ходит.

Кузьма проигнорировал явный сарказм этой фразы и продолжил:

– Ты Егорку, Семёнова сына помнишь?

– Это не тот ли Егорка, который тебе нос на ярмарке разбил?

– Ну, там мы квиты были, - махнул рукой гость.
– Он мне в нос, я ему в ухо. Я не о том сейчас. Так вот третьего дня я его видел.

– Как видел?
– удивился Прохор, аж рот приоткрыл от неожиданности:

– Мне Фрол говорил, что их всех куда-то угнали. Вроде даже басурманам продали. За раз всю деревню. Только стариков немощных и оставили.

– Вот и я тоже сперва думал, что обознался, - продолжил Кузьма свой рассказ.
– А он сам ко мне подходит и говорит:

'Здрав будь, Кузьма - мастер'.

Я перекрестился - не пропадает. Говорю ему:

– 'А ну осени себя крестом. Вдруг ты нечистый?'

– Перекрестился он, значит, как положено, и не пропадает, стоит. Вот так прям как ты сейчас. Я его и спрашиваю: