Знакомьтесь, Черчилль
Шрифт:
«В тот вечер меня разыскал Брендан Брэкен. Ему было поручено, по его словам, “величайшим из ныне живущих государственных деятелей, ведь именно таков г-н Черчилль”, передать мне послание для моей жены [Марии]. Первым делом Черчилль просил известить меня о том, что он “был представлен” моей жене, иначе ни за что не осмелился бы отправлять ей послание. (Тут, судя по всему, проявляется викторианский дух Черчилля. Однако само послание стало для Уилсона большим сюрпризом. — С. М.) Оно состояло в том, что, хотя я, опытный политик, пошел на шаг, которым он имеет полное право воспользоваться в партийных интересах, насколько это уместно, его беспокоит моя жена, невиновная в этих делах сторона, которая, несомненно, пострадает от последствий.
Он вспомнил, как много раз его жена страдала из-за его политических решений. В связи с этим не мог бы я передать ей слова сочувствия и понимания? Поблагодарив Брэкена, я отправился домой — было около часа ночи — и передал жене послание, которое было встречено с благодарностью и слезами. Мне было приказано выразить Черчиллю ее огромную личную благодарность. Перед выходом из дома на следующее утро мне еще раз было велено встретиться со “стариком” и непременно доставить ему это сообщение.
Ближе к вечеру в тот день я увидел Уинстона в курилке, подошел к нему и сказал, что у меня для него послание от моей жены… и передал ему ее слова благодарности. И тут немедленно — с Уинстоном такое случалось нередко — по его лицу потекли слезы, а он все говорил о том, как страдают жены из-за поступков своих мужей-политиков, да вспоминал подобные случаи из своей долгой жизни.
Когда я пришел в тот день домой — было уже два ночи, но жена не спала, — она спросила, видел ли я старика и поблагодарил ли его. Я пересказал ей нашу беседу. Она тоже расплакалась, и я был вынужден сказать, что еще пару дней назад я был министром Короны, с красной коробкой [135] и всем остальным, а теперь низведен до положения посредника между женой и Уинстоном Черчиллем, причем каждый из них при получении сообщения от другого ударяется в слезы. В этом вся суть парламентов или по крайней мере парламентов прошлых времен, но в этом и заключается истинная сущность Уинстона Черчилля».
135
Для конфиденциальных документов.
Строго между нами. Лорд Бивербрук, 1951 год
Уинстон Черчилль на протяжении всей жизни неизменно оставался объектом искреннего интереса журналистов: очень уж много ярчайших тем для репортажей он подкидывал. Одной из таких вечных тем была его долгая дружба с лордом Бивербруком, которая породила множество баек. Как мы увидим позже, проблемы Черчилля со здоровьем приведут к тому, что пресса совсем потеряет к нему интерес и будет обходить молчанием (ситуация, которую сегодня сложно представить даже гипотетически). Тем не менее до этого случались забавные истории — вроде рассказанной Логаном Гурли, корреспондентом Sunday Express, писавшим в 1950-е о шоу-бизнесе.
136
L. Gourlay (ed.). The Beaverbrook I Knew. Quartet Books, 1980.
«Начинается все в Риме. Я пробуду тут почти неделю, пишу репортаж о съемках фильма “Камо грядеши” с Питером Устиновым в роли Нерона. Провожу с актером много времени, а это, конечно, значит, что я оказываюсь в одной компании с самыми разными людьми, которых он столь блестяще пародирует. И это не только другие ведущие актеры и актрисы фильма… но и выдающиеся государственные деятели вроде Уинстона Черчилля.
По причинам, не в последнюю очередь связанным с невероятным гостеприимством Устинова в Риме, я возвращаюсь на Флит-стрит с некоторым опозданием. Вместо того чтобы приехать в пятницу утром и подготовить статью о “Камо грядеши” вовремя, чтобы моя колонка была полностью укомплектована до обычного ажиотажа накануне субботней публикации, я в Лондоне только в пятницу вечером. Вползаю в офис, сразу из аэропорта, где-то около 23:00. В этот час пятый этаж редакции Sunday Express пуст. Я сажусь за пишущую машинку и пытаюсь работать. Но слова идут со скрипом: часть меня все еще на виа Венето [137] .
Звонит телефон. Я поднимаю трубку, и голос в ней просит меня принять звонок от Уинстона Черчилля. Я решаю, что это очередной розыгрыш Питера Устинова; что это он звонит с извинениями, поскольку задержал меня в Риме, и опять не может удержаться от того, чтобы спародировать кого-то знаменитого. Услышав голос, звучащий совсем как голос Уинстона Черчилля, я говорю без малейших колебаний: “А почему бы тебе не пойти куда подальше и не дать мне нормально поработать? Ты же знаешь, я должен был вернуться в редакцию намного раньше…”»
137
Улица в Риме.
На дворе 1951 год, и у Черчилля, лидера оппозиции без прямого доступа к новостям, к которому он привык в бытность премьер-министром, выработалась привычка по субботам вечером после ужина звонить Джону Гордону, редактору Sunday Express (тираж газеты составлял тогда около 4 миллионов экземпляров. — С. М.), который, «укладывая спать» новый номер, рассказывал ему о завтрашних заголовках.
К чему же привело хулиганство Гурли?
«На другом конце провода раздается громкое рычание и решительное требование объяснений, явно в стиле Черчилля. Из-за масштаба своей ошибки я на какое-то мгновение теряю дар речи, а когда он ко мне возвращается, приношу многословные извинения. Он, учитывая обстоятельства, принимает их на удивление благосклонно. И говорит, что явно попал не на того шотландца; что хотел поговорить с Джоном Гордоном, с которым обычно общается по вечерам в субботу. Я максимально осторожно отвечаю, что, кажется, сегодня только вечер пятницы и мне очень жаль, но, боюсь, Джон Гордон уже ушел домой.
В трубке тишина, а затем Черчилль заявляет: “Сегодня субботний вечер. Найдите мне Гордона”.
Теперь его голос приобрел резкий, властный оттенок. Я еще раз извиняюсь и говорю, что найду Гордона тотчас же. Судя по всему, я вернулся из Рима даже позже, чем думал. Если сам Уинстон Черчилль говорит, что сегодня суббота, значит, сегодня суббота. Я бегу к кабинету Гордона, но там темно… В коридоре сталкиваюсь с ночным сторожем и спрашиваю его, какой сегодня день. Тот, явно уверенный, что я в подпитии завалился в редакцию из Пресс-клуба, смотрит на меня с жалостью и категорически заявляет, что сегодня пятница… Я спешу назад к своему столу, терзаясь после ругательств довольно глупыми сомнениями по поводу того, дипломатично ли будет сообщить самому Уинстону Черчиллю, что он путается в днях недели. Но когда я возвращаюсь к телефону, то слышу, что Черчилль уже повесил трубку…
На следующий день меня с самого утра вызывают к Бивербруку… Он спрашивает: “Кажется, у вас вчера состоялся любопытный разговор с Уинстоном Черчиллем?” Я киваю, и он продолжает: “Вы согласны, что это величайший из ныне живущих англичан?” Я снова киваю. “И что он опять займет пост премьер-министра?” Еще один кивок. “Вам же не хотелось бы, чтобы кому-то стало известно, что величайший из ныне живущих англичан и наш будущий премьер-министр путается в днях недели?” Я снова киваю. “Ему так много приходится держать в голове; даже такому великому человеку, как он, легко совершить маленькую ошибку — и для этого ему вовсе не обязательно перебрать после ужина с бренди. Пусть это будет наша государственная тайна. Строго между нами. И Уинстоном. Вы должны торжественно пообещать мне, что никогда никому об этом не расскажете”».
Справедливости ради надо упомянуть, что Гурли, скорее всего, проболтался о том случае только коллегам в «Эль Вино», баре на Флит-стрит, а опубликовал эту историю через несколько лет. Он блестяще сопроводил свой рассказ победным постскриптумом: «Одним из самых привлекательных качеств [Бивербрука] была самоирония. Черчилль тоже был ее не лишен. Однажды, много позже того неудачного разговора, мы встретились с ним в компании Бивербрука, и Черчилль сказал мне: “Ах, Гурли. Ну да, я вас помню. Не подскажете, какой сегодня день недели?”»
Как покажет время, ждать, когда Черчилль снова станет премьер-министром, оставалось недолго. Как и предсказывал Бивербрук, он вернулся на этот пост после всеобщих выборов 1951 года. В первый раз, в 1940 году, он пришел в кабинет премьер-министра на Даунинг-стрит не в результате демократического голосования, а скорее благодаря отставке Чемберлена и избранию его преемником. На этот раз он победил сам (хоть и с весьма скромным перевесом всего в семнадцать голосов). Жизнь его опять вернулась в верное русло: Даунинг-стрит, Чекерс и Чартвелл.
Будь верен себе. Лоуренс Оливье и Ричард Бёртон, 1951–1953 годы
Великие актеры часто славятся личными коллекциями остроумных театральных баек. В данном случае необычно то, что два знаменитых и поистине блестящих актера претендуют на один и тот же анекдот. Черчилль, давно восхищавшийся Вивьен Ли, женой Лоуренса Оливье, со временем довольно хорошо познакомился с ее мужем, великим шекспировцем мирового кинематографа. Но это был еще и век новых ярчайших природных талантов, и с жизнью Уинстона Черчилля тесно переплетается также профессиональная жизнь молодого валлийского актера Ричарда Бёртона. Анекдот, о котором идет речь, — его рассказывали и Оливье, и Бёртон, без привязки друг к другу, — очарователен в обеих версиях.
138
Olivier L. Confessions of an Actor. Weidenfeld and Nicolson, 1982; BBC archives; the British Newspaper Archive.
«Встреча и знакомство с нашим славным Уинстоном Черчиллем в 1951 году стала для нас невероятно волнующим событием», — пишет Лоуренс Оливье, и слова великого актера звучат как речь преданного поклонника, который подпрыгивает от восторга перед проходом за кулисы.
«Впервые мы поняли, какая честь нам оказана, на спектакле “Цезарь и Клеопатра” (пьеса Джорджа Бернарда Шоу. — С. М.). В антракте я слонялся по гримерке, гадая, что думает о нас этот великий человек, как вдруг дверь открылась, и я увидел эти удивительные голубые глаза. Я остолбенел и потерял дар речи, но он сразу сказал: “Ой, извините, я просто искал укромный уголок”. (Тут явно имелась в виду уборная. — С. М.) Поняв, что ему нужно, я провел его обратно через приемную и указал, куда идти и как снова спуститься по лестнице, где его кто-то ждал, чтобы провести через заднюю дверь на его место в зале.
Он всегда позволял себе некоторую экстравагантность, покупая три места: одно для себя, одно для своей горячо любимой дочери Мэри и еще одно для его шляпы и пальто. Я всегда считал это одной из самых разумных экстравагантностей, о которых когда-либо слышал. Позже Мэри рассказала мне, что тогда, вернувшись на свое место и усевшись рядом с ней, он сказал: “Я тут искал лулу [139] , и угадай, с кем столкнулся? С Джулу (Юлием Цезарем. — С. М.)”».
139
Туалет.
Был и еще один любопытный театральный эпизод.
«Мы давали “Ричарда III”, и я слышал, как кто-то из третьего или четвертого ряда потихоньку мне вторит. Потом мне рассказали, что он произносил в унисон со мной все слова моего персонажа. Когда я сказал ему, что завидую его замечательной памяти, он ответил: “Ну а вы сами — разве в вашем мозге не упакованы мириады слов? Должно быть, это тяжкое бремя”. Мне пришлось честно признаться, что через три недели после того, как перестаю играть ту или иную роль, я не процитирую из нее ни слова; но он и тут с ловкостью опытного отбивающего умудрился в мгновение ока превратить мое признание в еще один комплимент. Сделав вежливый кивок в знак явного одобрения этого моего особого дара, он сказал: “Ах, это для вас, должно быть, величайшее благословение”.
Очевидно, ему очень нравилась Вивьен, и, когда мы приехали на воскресный обед в [Чартвелл], он подарил ей одну из своих картин; нас заверяли, что это единственная работа его кисти, которую он когда-либо кому-либо дарил. После обеда Кристофер Сомс был приговорен к проведению нам экскурсии по образцовой ферме с отличными представителями рогатого скота гордой галловейской породы.
Там был очень ценный бык, который издавал самые тревожащие звуки, какие я когда-либо слышал, эдакая мучительная смесь боли и горя; его голова была плотно прижата к стене, дикие глаза закатились. Сомс рассказал нам, что бык бешеный и очень опасен, что он убил человека; и теперь, чтобы вычистить его стойло, приходится загонять в соседний загон корову, готовую к осеменению; потом открывают железную дверь между загонами, и, пока бык был занят любовными утехами, дверь закрывают и проводят уборку…
Вернувшись к дому, мы нашли нашего хозяина, до того кормившего рыб в верхней части сада, на ведущих наверх ступенях; он явно намеревался вздремнуть после обеда… Я выпалил: “Сэр, мы ужасно беспокоимся за вашего быка!” Он отмахнулся, сказав: “О, с ним все в порядке”. Потом он шагнул еще на ступеньку вверх; а затем, словно в оправдание моего идиотизма, подарил очередной чудный черчиллизм, отчеканенный специально для меня. Повернувшись, он картинным жестом положил руку на одну из балясин и произнес: “Даже если… жизнь его и правда кошмарно тосклива, в ней случаются… моменты сильнейшего возбуждения”».
Позже и без того явно чрезмерное очарование Оливье Черчиллем усилилось после приглашения на «ужин» в лондонский дом в Кенсингтоне, в Гайд-парк Гейт.
«Меню для ужина оказалось обильным, больше похожим на обед, требующим полного набора алкоголя: красного и белого вин, шампанского и портвейна. Когда подали портвейн, дамы под предводительством Клемми оставили мужчин одних. Мы втроем вернулись к столу и расселись, и мне показалось, что я ненадолго вернулся в старые добрые дни школы Харроу; Черчилль с каким-то юношеским энтузиазмом восхищался Вивьен: “Клянусь Юпитером, — сказал он, — ей-богу, она…” (Далее последовало жаргонное словечко, обозначающее высшую степень женской привлекательности; по-видимому, родом из Ирландии. — С. М.)
Потом он пододвинул ко мне графин с виски — и я, слегка содрогнувшись от смешения такого количества напитков, послушно налил себе: какого черта, живем один раз. Я подтолкнул графин Сомсу и потянулся за водой. Сомс передал графин Уинстону, который налил себе виски, а когда он тянулся за сифоном с содовой, я… ох уж эта моя ужасная, рождаемая неуверенностью в себе тяга к подшучиванию: “Простите, сэр, а вы не пробовали виски с простой водой? Как по мне, эта газировка на следующее утро ползет вверх по затылку”. — “Ну, раз вы так говорите…” — произнес он со своим обычным вежливым интересом и послушно налил в стакан простой воды.
Когда пришло время для следующего раунда виски, он автоматически потянулся за содовой — и я, конечно, не смог опять не влезть с тем же своим проклятым шутливым тоном: “О, сэр, кажется, вы кое о чем забыли”. — “Что вы, я помню и уверен, что вы совершенно правы; но, кажется, мне все же больше по душе моя маленькая…”» (Логично предположить, что последовавший далее жаргонный неологизм авторства Черчилля обозначал шипучку. — С. М.)