Чтение онлайн

Мы часто сравнивали симптоматологию истерии с ис­толкованием картины, которую мы начинаем понимать толь­ко тогда, когда находим некоторые моменты, относящиеся к двум языкам. В соответствии с такой азбукой рвота озна­чает отравление. Поэтому я спросил ее:

– Мне кажется, что вы почувствовали отвращение, когда заглянули в окно, раз через три дня у вас началась рвота.

– Да, конечно, я чувствовала отвращение, - сказала она задумчиво.
– Но к чему?

Может быть, вы видели какие-то обнаженные части тела. Как выглядели эти два человека в комнате?

– Было слишком темно, чтобы что-то увидеть, да и оба были одеты. Да, если бы я знала, что вызвало у меня отвра­щение...

Не знал этого и я, но просил ее продолжать сообщать мне все, что приходило ей в голову, в надежде, что она, наконец, упомянет о чем-то необходимом мне для объяснения этого случая.

Затем она сообщила мне, что, в конце концов, расска­зала тете о своем открытии, потому что ей показалось, что за этим кроется какая-то тайна; потом последовали скандальные сцены между дядей и тетей, и детям довелось услышать такое, что открыло им глаза на некоторые вещи, о которых им лучше было бы не знать. Наконец, тетя решила уйти от дяди и Франциски, которая к тому времени уже была беременна, и, забрав с собой детей и племянницу, она уехала, чтобы принять на себя управление другой гос­тиницей. Но потом, к моему удивлению, Катарина вдруг отклонилась от этого хода событий и начала рассказывать о других, более старых происшествиях, которые произошли за два или три года до травматического события. Первый ряд происшествий содержал случаи попыток сексуального заигрывания с ней того же дяди, когда ей было четырнадцать лет. Она рассказала мне, как однажды зимой поехала с ним в деревню, где они остались на ночь в гостинице. Он находился в столовой, пил и играл в карты, а она, почув­ствовав себя уставшей, рано ушла в свою комнату, которую они занимали вместе. Сквозь сон она услышала, как он вошел, но затем уснула и проснулась вдруг от того, что «почувствовала его тело» в кровати рядом с собой. Она вскочила со словами: «Что вы делаете, дядя? Почему вы не в своей кровати?» Он попытался пошутить по этому поводу, сказав: «Успокойся, глупышка. Ты даже не знаешь, как это хорошо». «Мне от вас не нужно ничего такого хорошего. Вы не даете мне спать». Она стояла все это время у двери готовая к тому, чтобы убежать, пока он не перестал ее уговаривать и не уснул. Затем она вернулась в кровать и проспала до утра. Из ее поведения кажется, что она не усмотрела в этих действиях их сексуальной подкладки. Когда я спросил ее, знала ли она, чего хотел ее дядя, она ответила: «В то время нет». Она поняла это только позже. Она просто рассер­дилась, потому что ей помешали спать и потому что она никогда раньше не слышала о таких вещах.

Я должен был подробно рассказать об этом событии, так как это имело большое значение для всего, что должно было еще произойти. Потом она сообщила о других, более поздних переживаниях, как ей приходилось защищаться от приставаний дяди в гостинице, когда он бывал пьян и т.п. Но на мой вопрос, не приходилось ли ей испытывать подоб­ную затрудненность дыхания в этих случаях, она уверенно ответила, что каждый раз появлялось давление в глазах и в груди, но не такое сильное, как во время ее открытия.

Сразу же вслед за этим она начала рассказывать о другом ряде событий, касающемся тех случаев, в которых ее внимание привлекло нечто, что происходило между дядей и Франциской. Она сообщила, как однажды вся семья про­вела целую ночь на стоге сена в одежде. Ее разбудил какой-то шум, и она видела, как дядя, который лежал между ней и Франциской, отодвинулся от нее, а Франциска тоже как-то изменила свое положение. Еще она рассказала, как в другой раз провела ночь в деревне N. Она и ее дядя в одной ком­нате, а Франциска - в другой. Ночью она проснулась и уви­дела длинную белую фигуру, державшуюся за дверную ручку:

– Господи, дядя, это вы? Что вы делаете у двери?

– Тише. Я просто ищу одну вещь.

– Но вы могли бы выйти через другую дверь.

– Я просто ошибся, - и т.д.

Я спросил, не было ли у нее каких-либо подозрений в то время.

– Нет, ни о чем таком я не думала. Просто мне это показалось странным, но я ничего не поняла.
– Может быть, этот случай вызвал у нее тревогу?
– Кажется, да. Но сейчас она не была в этом уверена.

После того как она закончила эти два рассказа, она остановилась. Казалось, ее вид переменился. Угрюмые, пол­ные страдания черты стали более живыми, она выглядела жизнерадостной и явно была в более светлом и приподнятом настроении. Между тем на меня сошло понимание того, что с ней произошло; рассказанное ею в последнюю очередь и, по-видимому, без всякого плана прекрасно объясняет ее поведение в сцене, которая нанесла ей травму. В то время в ней жили как бы две группы переживаний, которые она не могла понять и относительно которых не могла прийти ни к какому выводу. При виде пары, выполняющей акт коитуса, она немедленно связала новое впечатление с этими двумя группами воспоминаний, придя, наконец, к пони­манию их и в то же время их отвергая. За этим последовал короткий период переработки, «инкубации», после чего по­явились преобразованные симптомы - рвота как замена мо­рального и физического отвращения. Тем самым загадка была разрешена. Не зрелище двоих вызвало у нее отвра­щение, но те воспоминания, которые оно пробудило в ней и все ей объяснило. Это могла быть только память о ночных приставаниях, когда она почувствовала тело своего дяди.

После этого признания я сказал ей:

—Теперь вы знаете, что вы подумали в тот момент, когда заглянули в комнату. Вы думали: «Теперь он делает с ней то, что он хотел сделать со мной в ту ночь и еще в другое время». Это вызвало у вас отвращение, потому что напомнило вам то чувство, которое вы испытали ночью по пробуждении, когда почувствовали его тело.

Она ответила:

— Да, скорее всего, что именно это и вызвало у меня отвращение и что об этом я подумала в тот момент.

— Ну, а теперь, когда вы уже взрослая девушка и все знаете...

— Теперь, конечно, я думаю так.

— Попробуйте теперь точно припомнить и сказать мне, что вы чувствовали в ту ночь при прикосновении его тела.

Но она не смогла дать никакого определенного ответа. Она только смущенно улыбалась, как если бы была убеждена в том, что мы уже добрались до конца истории и к этому уже нечего добавить. Я могу представить себе то тактильное ощущение, которое она позднее научилась описывать. И мне казалось, что ее черты выражали согласие с моим предположением. Но я не мог ни на шаг проникнуть глубже в ее переживания. Во всяком случае я был благодарен ей за то, что говорить с ней было намного легче, чем с пури­тански настроенными дамами, с которыми мне доводилось сталкиваться во время моей практики в городе и для которых всякое naturalia непременно означало turpia[2].

Можно было бы считать случай объясненным, но откуда взялась галлюцинация головы, которая повторялась при каждом приступе и которая вызывала страх? Я спросил ее об этом. Она тут же ответила так, словно бы наш разговор расширил ее способность понимания:

— Да, теперь я знаю откуда. Это голова моего дяди. Теперь я узнаю ее. Позже, когда начались все эти ссоры, дядя страшно сердился на меня, хотя в этом не было ника­кого смысла. Он часто говорил, что это все случилось из-за меня. Если бы я не болтала, дело бы не дошло до развода. Он всегда угрожал, что что-нибудь сделает со мной, и когда он видел меня издалека, его лицо искажалось от гнева и он подбегал ко мне с поднятой рукой. Я всегда убегала от него и всегда мучалась тревогой, боясь, что он может схва­тить меня, когда я не буду его видеть. Так что лицо, которое я всегда видела, было его лицом, искаженным яростью.

Эта информация напомнила мне о том, что первый симптом истерии -рвота - исчез, но приступ тревоги остался и наполнился новым содержанием. Это значило, что мы имели дело с истерией, которая была большей частью отре- агирована. Поскольку вскоре она сообщила тете о том, что узнала.

– Рассказывали ли вы тете и другие истории так, как вы их понимали?

– Да, но не сразу, а немного позже, когда речь уже шла о разводе. Моя тетя тогда сказала: «Пусть это останется между нами. А если он станет чинить какие-то препятствия при разводе, тогда мы припомним ему все это».

Как я понимаю, с того времени один скандал в доме громоздился на другой, и недомогание Катарины перестало привлекать интерес ее тети, которая была теперь полностью поглощена своими ссорами — именно с того времени на­копления и сохранения и закрепился в памяти этот символ.

Надеюсь, что наш разговор принес пользу этой девушке, сексуальная чувствительность которой была столь преждев­ременно травмирована. Больше мне не приходилось ее видеть. Я не буду возражать, если кто-нибудь усмотрит в разрешении этого случая истерии, как он здесь описан, скорее разгадывание, чем анализ. Разумеется, пациентка принимала как вероятные все те вставки, которые я сделал в ее рассказ, но, тем не менее, ей не удалось идентифицировать их со своими прошлыми переживаниями. Случай Катарины ти­пичен в этом отношении, так как во всякой истерии, вы­званной сексуальными травмами, можно обнаружить те пе­реживания предсексуального периода, которые на ребенка не оказали никакого воздействия, но позднее, когда к де­вушке или молодой женщине пришло понимание ее сек­суальной жизни, приобрели травмирующую силу в качестве воспоминаний. Таким образом, отщепление групп психи­ческих переживаний представляет собой нормальный про­цесс в развитии подростка, и вполне понятно, что их пос­ледующее соприкосновение с «Я» создает благоприятные условия для психологических нарушений. Более того, мне кажется уместным выразить в данном случае определенное сомнение: действительно ли расщепление сознания вследст- вие незнания отличается от того, которое вызвано созна­тельным неприятием, и не обладают ли подростки более обширными познаниями в сексуальной сфере, чем им при­писывают или чем они сами в себе предполагают.

Дальнейшее отклонение в развитии психического меха­низма в данном случае определяет тот факт, что сцена открытия, которую мы обозначили как «вспомогательную», заслуживает также названия «травматической». Ее воздейст­вие определяется не только пробуждением предшествующего травматического опыта, но и собственным содержанием; поэтому ей можно приписывать характер и «вспомогатель­ного», и «травматического» фактора. Однако я не вижу причины, по которой следовало бы отказаться от этого абстрактного различения (хотя в данном случае эти факторы совпадают), поскольку в других случаях этому различению может соответствовать расхождение во времени. Другая осо­бенность случая Катарины, которая, однако, некоторое вре­мя уже была известна, обнаруживается в том, что в процессе конверсии образование феномена истерии не следует не­посредственно во времени за травмой, но проявляется толь­ко после короткого периода инкубации. Шарко считает подходящим для этого отрезка времени название «период психической переработки».