Чтение онлайн

Когда мать препятствует сексуальной активности до­чери, она выполняет свою нормальную функцию, которая, будучи основанной на могучих бессознательных мотивах, определяется событиями детства и которая получила санк­цию общества. И уже дело самой дочери эмансипироваться от этого влияния и решить для себя, исходя из рациональных доводов, в какой степени она может позволить себе сексу­альное удовольствие или должна отказаться от него. Если при попытках эмансипироваться она становится жертвой невроза, то следует предположить у нее наличие комплекса матери, который, как правило, трудно преодолим и не под­дается контролю с ее стороны. Конфликт между этим ком­плексом и новым направлением, в котором устремилось либидо, принимает форму того или иного невроза в зави­симости от склонностей субъекта. Однако проявление не­вротической реакции всегда будет определяться не ее ак­туальным отношением к действительной матери, но ее ин­фантильным отношением к ее раннему образу матери.

Мы знаем, что наша пациентка много лет не имела отца: мы можем также предположить, что ей вряд ли бы удавалось уклоняться от общения с мужчинами до возраста тридцати лет, если бы у нее не было поддержки со стороны сильной эмоциональной привязанности к матери. Когда же ее либидо обратилось на мужчину в ответ на его на­стойчивое ухаживание, эта поддержка превратилась в тяже­лое ярмо/ Девушка попыталась освободить себя от своей гомосексуальной привязанности, и ее наклонности позво­лили ей сделать это в форме параноической мании. Таким образом, мать превратилась во враждебного и злобного над­зирателя и преследователя. С этим можно было бы спра­виться, если бы комплекс матери не сохранил достаточно силы для того, чтобы выполнять свою цель - удерживать пациентку на расстоянии от мужчин. Как следствие, в конце первой фазы конфликта пациентка отстранилась от своей матери, но в то же время не сумела уйти от нее к мужчине. Не удивительно, что обоих она видела вовлеченными в заговор против нее. Затем энергичные усилия мужчины решительно привлекли ее к нему. Она как бы поборола в сознании сопротивление матери и с готовностью пришла на вторую встречу со своим любовником. В дальнейшем мы не видим повторного появления матери, но можно с уверенностью настаивать на том, что в этой первой фазе любовник превратился в преследователя не непосредствен­но, но через мать и в силу своих взаимоотношений с матерью, которая играла ведущую роль в первой мании.

Можно было бы думать, что сопротивление наконец-то преодолено и что девушке, которая до сих пор была привя­зана к матери, удалось полюбить мужчину. Но после вто­рого посещения появляется другая мания, которая, изоб­ретательно воспользовавшись некоторыми случайными об­стоятельствами, разрушила эту любовь и, таким образом, ус­пешно выполнила цель комплекса матери. Может все же показаться странным, что женщина защищается от любви к мужчине с помощью параноической мании; но прежде чем рассмотреть это положение дел более внимательно, остано­вимся на случайных обстоятельствах, которые стали основой этой второй мании, направленной исключительно против мужчины.

Лежа, частично раздевшись, на диване возле своего любовника, она услышала шум, напоминающий щелканье или удар. Не зная его причины, она пришла к определенному истолкованию его после того, как повстречала на лестнице двух мужчин, один из которых нес нечто, выглядевшее как закрытый ящик. Она убедила себя, что кто-то, действуя по указанию ее любовника, наблюдал за ней и сделал ее фотог­рафии во время интимногоtet-a-tet. Разумеется, нелепо ут­верждать, что если бы не этот злосчастный шум, то мания бы не образовалась; напротив, в этом случайном обстоя­тельстве следует видеть нечто неизбежное, нечто, что должно было непременно утвердить себя в пациентке, точно так же, как она предположила связь между ее любовником и пожилой начальницей, замещающей ее мать. Среди бессо­знательных фантазий всех невротиков и, вероятно, всех людей почти всегда присутствует одна, которую можно обна­ружить с помощью анализа: это фантазия наблюдения сек­суального взаимодействия родителей. Такие фантазии - на­блюдение за сексуальным взаимодействием родителей, соб­лазнение, кастрация и т. п. — я называю первобытными фантазиями и как-нибудь постараюсь детально рассмотреть их происхождение и отношение к индивидуальному опыту. Случайный шум, таким образом, просто сыграл роль про­воцирующего фактора, который активизировал типичную фантазию нечаянного подслушивания, являющуюся компо­нентом родительского комплекса. Более того, следует усом­ниться в том, что мы можем назвать с полной уверенностью этот шум «случайным». Как заметил однажды в разговоре со мной Отто Ранк, такие шумы, наоборот, составляют необходимую часть фантазии подслушивания, и они вос­производят либо звуки, которые указывают на взаимодейст­вие родителей, либо звуки, которыми подслушивающий ре­бенок боится выдать себя. Но в данном случае мы можем с достаточной уверенностью утверждать следующее: лю­бовник пациентки по-прежнему воспринимался как отец, место же матери заняла сама пациентка. Роль подслушива- ющего должна тогда достаться кому-то третьему. Мы можем видеть, каким способом девушка освободилась от гомосек­суальной зависимости от своей матери. Посредством неко­торой регрессии: вместо того, чтобы выбрать в качестве объекта любви свою мать, она идентифицировала себя с ней - она сама стала своей матерью. Возможность этой регрессии указывает на нарциссическое происхождение ее гомосексуального выбора объекта и, следовательно, на ее параноическую последовательность. Можно в общем виде проследить тот ход мысли, который бы привел к тому же результату, что и эта идентификация: «Если моя мать делает это, я тоже могу это делать; я имею на это такое же право, как и она».

Мы можем сделать еще один шаг, оспаривая случайную природу этого шума. Однако мы не требуем от наших чита­телей безусловно следовать за нами, поскольку отсутствие более глубокого аналитического исследования не позволяет нам в данном случае выходить за пределы вероятного. В нашем первом разговоре пациентка упомянула о том, что она немедленно потребовала объяснения шума и получила ответ, что это, по-видимому, тиканье часов на письменном столе. Однако я рискну объяснить то, что она мне сказала, как ошибку памяти. Мне кажется гораздо более вероятным, что поначалу она вообще не реагировала на шум и что шум получил свое значение только после того, как она встретила двух мужчин на лестнице. Ее любовник, который, по-ви­димому, даже не слышал шума, вполне мог позднее, когда она атаковала его своими подозрениями, объяснить это таким образом: «Не знаю, какой шум ты могла слышать. Может быть,это были небольшие часы; они иногда довольно громко тикают». Такое отсроченное использование впечат­лений и смещение воспоминаний часто происходит именно при паранойе и характерно для нее. Но поскольку я никогда не встречался с этим мужчиной и не имел возможности продолжить анализ женщины, моя гипотеза не может быть доказана.

Можно пойти еще дальше в анализе этой якобы реаль­ной «случайности». Не думаю, что это было тиканье часов или вообще был какой-либо шум. Женщина могла испытать ощущение удара или стука в клиторе, а впоследствии спро­ецировать его как восприятие внешнего объекта. Такого рода ощущения могут появляться в сновидениях. Одна моя пациентка, страдавшая истерией, как-то рассказала мне ко­роткое пробуждающее сновидение, к которому она не могла подобрать никакой ассоциации. Ей просто приснилось, что кто-то постучал в дверь, и она проснулась. Никто не стучал, но предыдущие несколько ночей она просыпалась от тре­вожащих ощущений поллюций: таким образом, у нее по­явился мотив просыпаться, как только она чувствовала пер­вый признак полового возбуждения. Таким был «стук» в ее клиторе. В случае с нашей параноической пациенткой я бы предположил за случайным шумом подобный процесс про­ецирования. Разумеется, я не могу ручаться, что за время нашего короткого знакомства пациентка, которая довольно неохотно уступила принуждению, правдиво поведала мне обо всем, что произошло во время двух встреч любовников. Но изолированное сжатие клитора не противоречило бы ее словам о том, что не было никакого контакта гениталий. В том, что она впоследствии отвергла мужчину, наряду с «совестью» несомненно сыграло свою роль и то, что она не получила достаточного удовлетворения.

Давайте снова рассмотрим тот примечательный факт, что пациентка защищалась от своей любви к мужчине с помощью параноической мании. Ключ к пониманию этого может быть найден в истории развития мании. Как мы и ожидали, поначалу эта мания была направлена против жен­щин. Но теперь на этой параноической основе был совершен переход от женского к мужскому объекту. Такое движение необычно для паранойи; как правило, мы находим, что жертва преследования остается фиксированной на том же человеке и, следовательно, привязанной к тому же полу, к которому принадлежали объекты ее любви до того, как произошла параноическая трансформация. Но невротичес­кое расстройство не может препятствовать движению такого рода, и возможно, наше наблюдение типично для многих случаев. Не только при паранойе может происходить мно­жество подобных процессов, которые еще не рассматри­вались с этой точки зрения, - и среди них хорошо известные. Например, так называемая бессознательная привязанность неврастеника к инцестуозному объекту любви препятствует ему в выборе незнакомой женщины в качестве объекта и ограничивает его сексуальную активность фантазией. Но в пределах фантазии он достигает прогресса, который заказан ему в реальности, и преуспевает в замещении матери или сестры внешними объектами. Поскольку вето цензуры не включается в действие по отношению к этим объектам, он может осознать свой выбор в фантазиях этих замещающих образов.

В таком случае эти феномены представляют собой по­пытку продвижения, исходя из нового основания, которое, как правило, было приобретено в порядке регрессии; мы вполне можем поставить рядом с ними прилагаемые при некоторых неврозах усилия возвратить позицию либидо, некогда им занимаемую, но затем потерянную. Разумеется, вряд ли можно провести концептуальную черту, разделяю­щую эти два класса феноменов. Мы слишком склонны думать, что конфликт, который лежит в основе невроза, приходит к своему завершению с формированием симптома. В действительности, борьба может продолжаться различ­ными путями и после этого. Все новые и новые компоненты инстинктов могут исходить от обеих сторон, тем самым продлевая эту борьбу. Ее объектом становится сам симптом; определенные тенденции, стремящиеся сохранить его, на­ходятся в конфликте с другими, которые добиваются его устранения и восстановления status quo ante[3]. Нередко наряду с другими направлениями работы обращаются к поиску методов сделать симптом ненужным посредством попытки обрести вновь то, что было утрачено и что теперь захвачено симптомом. Эти факты проливают свет на высказывание К. Г. Юнга по поводу того эффекта, что «психическая инерция», противостоящая изменениям и прогрессу, явля­ется фундаментальной предпосылкой невроза. Эта инерция поистине в высшей степени своеобразна; она является не общим, но весьма специализированным свойством психики; она не всемогуща даже в пределах своей собственной сферы, но борется против тенденций к прогрессу и выздоровлению, которые сохраняют активность даже после формирования невротических симптомов. Если мы попытаемся найти ис­ходный пункт этой инерции, то обнаружим, что она является проявлением довольно ранних сцеплений — разложить ко­торые очень трудная задача — между инстинктами и впе­чатлениями и объектами, связанными с этими впечатле­ниями. Эффект этих сцеплений заключается в том, что они приводят развитие соответствующих инстинктов к состо­янию покоя. Или, иными словами, эта специализированная «психическая инерция» всего лишь другое название (хотя вряд ли лучшее) для того, что в психоанализе мы привыкли называть «фиксацией».

КАРЛ АБРАХАМ

Карл Абрахам (1877 - 1925) был одним из наиболее ранних последователей Фрейда. В 1907 г. Абрахам приехал в Вену в качестве гостя Общества психоаналитических сред, небольшой группы тех, кто встречался для обсуждения проблем психоанализа, из которой впос­ледствии образовалась разветвленная структура психоаналитических организаций. Среди членов этого общества и его первых гостей были Адлер, Юнг, Ранк и Ференци.

Практикуя психоанализ в Берлине, где он был лидером небольшой группы немецких психоаналитиков, Абрахам одновременно входил в круг наиболее близких к Фрейду психоаналитиков. Одним из первых он применил психоанализ к изучению психозов, в особенности к лечению депрессивных состояний.

Главный вклад Абрахама в развитие психоаналитической теории был результатом его интереса к стадиям детского развития: оральной, когда ребенок получает удовольствие от сосания или покусывания; анальной, когда удовольствие протекает от экскреторной деятельности, и, наконец, генитальной, или сексуальной стадий.

В данном случае, связанном с определенными формами фети­шизма, мы видим интерес Абрахама к эротическим зонам. Заметим, между прочим, что с тех пор, как психоаналитические знания стали достоянием широкой публики, симптомы фетишизма стали редкостью. В этом случае, описанном в 1910 г., объясняется важная роль, которую играет фетишизм в определенных типах эмоциональных затруднений. Абрахам также указывает на то, что при перверсиях возможно зна­чительное ослабление сексуальной активности вопреки тому общему представлению об извращенцах как о представляющих опасность ввиду своей чрезмерно активной сексуальной жизни.

Этот случай* также помогает уяснить механизмы вытеснения и частичного вытеснения. Под термином вытеснение психоаналитики обычно подразумевают исключение из сознания чувств или мыслей, которые сознательный разум находит неприемлемыми.

Мужчина, который любил корсеты

(1910)

Лишь недавно психоанализ стал уделять пристальное внимание проблемам фетишизма. Наблюдение показало, что во многих случаях фетишизм и невроз присутствуют у одного и того же индивида. Фрейд коротко затронул этот факт и проследил связь феноменов с определенными и разнообразными формами вытеснения, которое он назвал «частичным вытеснением». Вследствие этого с противопос­тавлением невроза и фетишизма, некогда настойчиво ут­верждаемым, было покончено.