Чтение онлайн

Теперь ясно, почему пациента так интересовали высо­кие каблуки на женских туфлях. Каблук туфли соотносится с пяткой ноги - частью тела, которая в силу вытеснения приняла значение мужского полового органа. Таким обра­зом, склонность пациента к женским ногам и тому, что их скрывает, и в частности к каблукам, явилась продолжением его инфантильного сексуального интереса к предполагае­мому пенису у женщин.

Приведенные здесь факты представляют лишь неболь­шую часть выявленного в ходе анализа материала, но мне это кажется достаточным для того, чтобы показать, что нога может выступать как замещение гениталий. Скопофильные и осфресиофильные влечения пациента, которые были с самого начала направлены преимущественно на экскреции, претерпели далеко идущие, хотя, разумеется, очень разно- родные изменения. Если осфресиофильное влечение было у него в значительной степени подавлено, то скопофильное влечение заметно усилилось, но в то же время отклонилось от первоначальной сферы своего интереса и идеализирова­лось. Именно к этому последнему процессу, который за­тронул второе из двух рассматриваемых влечений, вполне применим термин Фрейда «частичное вытеснение».

Уже после этого случая я неоднократно имел возмож­ность анализировать фетишистские черты у невротиков, у которых эти черты формировали вторичные симптомы; и всякий раз я приходил к тем же самым заключениям от­носительно важности этих влечений, составляющих основу фетишистских симптомов в данном случае. Вследствие этого однообразия результатов я не привожу новый материал из этих более поздних случаев.

Следует сказать несколько слов о терапевтическом эф­фекте психоанализа в этом и других случаях фетишизма. Мне не удалось устранить фетишистские симптомы в этом конкретном случае; но благодаря аналитическому истолко­ванию власть сексуальной аномалии над пациентом значи­тельно уменьшилась, и в то же время значительно усилилось его сопротивление влечению к женским туфлям и т.п., и уже в процессе анализа появились нормальные сексуальные влечения. Я думаю, что если бы лечение продолжалось с неослабевающей настойчивостью, то вполне возможно, что постепенно удалось бы достичь нормального либидо.

Терапевтический исход кажется более благоприятным в тех случаях, когда черты фетишизма не так отчетливо выражены, например, когда они сочетаются с неврозом. Случай, подвергавшийся мной анализу не так давно, пока­зывает, что психоанализ, по-видимому, может устранить как невротические, так и фетишистские симптомы и при­вести в норму сексуальное влечение у пациента.

ШАНДОР ФЕРЕНЦИ

Шандор Ференди (1873 - 1933), венгерский врач, один из первых учеников Фрейда, присоединился к «Обществу психологических сред» в 1908 г. и стал одним из ближайших личных друзей Фрейда.

Основной вклад Ференци в психоанализ заключается в развитии более активной техники, давшей возможность сократить курс психо­анализа и позволившей работать со случаями, неподдававшимися изле­чению более ортодоксальными или пассивными методами психоана­лиза.

В данном случае истерической ипохондрии, описанном в 1919 году, Ференци демонстрирует некоторые из своих активных методов, он также показывает значение подавленных эмоций как причины эмо­ционального расстройства; примером может служить вытесненное жела­ние смерти своего ребенка у его пациентки и ее тщетные попытки найти выход в «безумии». Кроме того, в данном случае проявилось желание многих женщин обладать пенисом, чтобы либо сравняться с мужчинами, либо (как у пациентки Ференци) иметь возможность полу­чать сексуальное удовлетворение без участия мужчины. Нам кажется, этот случай* показывает еще и то, что вытесненное бессознательное желание смерти может быть столь Же патогенным, сколь и вытесненная сексуальность.

"«Психоанализ одного случая истерической ипохондрии». Из кн.: Новые разработки по теории и технике психоанализа.

Краткий анализ случая ипохондрии

(1919)

Вследствие того, что метод психоаналитической техники предполагает довольно медленный и утомительный прогресс в лечени, общее впечатление в каждом отдельном случае смазывается, и поэтому сложные взаимосвязи индивидуаль­ных факторов заболевания лишь время от времени привле­кают к себе внимание.

Ниже я опишу случай, в котором лечение проходило очень быстро, а клиническая картина (и по форме, и по содержанию очень интересная и разнообразная) развора­чивалась крайне драматично, почти без перерывов, подобно кинематографической ленте.

Пациентку, молодую привлекательную иностранку, на­правили ко мне на лечение ее родственники после того, как уже были испробованы различные другие методы. Она производила довольно неблагоприятное впечатление. Наи­более ярко у нее был выражен симптом чрезмерной тревоги. Ее заболевание не было агорафобией в точном смысле (страх открытого пространства [Ред.]): несколько месяцев она не могла находиться без постоянного присутствия другого че­ловека; стоило ей остаться одной, как ее приступы тревоги усиливались, даже ночью она вынуждена была будить своего мужа или любого, кто оказывался рядом, и часами без перерыва рассказывала им о своих тревожных мыслях и ощущениях. Она жаловалась на ипохондрические ощущения в теле и связанный с ними страх смерти, на ком в горле, на «покалывание» изнутри черепа (эти ощущения вынуж­дали ее все время трогать свое горло и кожу лица); она чувствовала, что у нее удлиняются уши или раскалывается голова спереди; ее мучили сердцебиения и т.п. В каждом таком ощущении, в состоянии предчувствия которых она находилась постоянно, она видела признаки приближаю­щейся смерти; кроме того, ее нередко посещали мысли о самоубийстве. Ее отец умер от атеросклероза, и ей все время чудилось, что это ждет и ее; еще ей казалось, будто она сходит с ума (как ее отец) и должна будет умереть в су­масшедшем доме. Когда на первом осмотре я обследовал ее горло на предмет возможной анестезии (нечувствитель­ности [Ред.]) или гиперестезии (сверхчувствительности [Ред.]), она сразу же сконструировала себе из этого новый симптом. Часто она становилась перед зеркалом и начинала рассматривать свой язык, желая узнать, не произошли ли с ним какие-то изменения. После наших первых бесед, которые прошли в продолжительных и монотонных жалобах на эти ощущения, эти симптомы показались мне неподда­ющимися изменению, ипохондрическим типом помешатель­ства, напоминающим несколько подобных случаев в то вре­мя, свежих в моей памяти.

Через некоторое время в ее внешности произошли не­которые изменения. Она казалась несколько истощенной. Может быть, дело в том, что я ни разу не попытался успокоить ее или как-либо еще повлиять на нее, но позволял ей беспрепятственно изливать свои жалобы. Проявились также едва заметные признаки переноса; после каждой бе­седы она чувствовала себя спокойнее и с нетерпением ожи­дала следующего сеанса и т.д. Она очень быстро схватила, как работать со «свободными ассоциациями», но при самой первой попытке эти ассоциации привели ее в безумное и болезненное возбуждение. «Я - N.N.
– промышленник». (Здесь она называла имя своего отца, и в ее манере появлялось явное самомнение.) После этого она вела себя так, будто она действительно была своим отцом, выдавала заказы для складов и магазинов, ругалась (довольно грубо и не стесняясь, как это делают обычно в том районе), потом повторяла сцены, разыгрывавшиеся ее отцом, когда он со­шел с ума, перед его отправлением в сумасшедший дом. В конце этого сеанса, однако, она вполне нормально ориен­тировалась, мило попрощалась и спокойно позволила про­водить себя домой.

Следующий сеанс она начала с продолжения той же сцены; она снова и снова повторяла: «Я - N.N. У меня есть пенис». В промежутках она разыгрывала детские сцены, в которых уродливая няня грозила поставить ей клизму, потому что сама она не хотела испражняться. Последующие сеансы состояли либо из ипохондрических жалоб, либо из эпизодов отцовского безумия, а вскоре к этому добавились страстные фантазии на основе переноса. Она требовала — откровенным крестьянским языком - чтобы ее сексуально удовлетворили, и напыщенно обращалась к своему мужу, который не мог сделать этого как следует (и который, однако, с этим не соглашался). Ее муж впоследствии говорил мне, что с этого времени пациентка действительно часто просила его о сексуальном удовлетворении, хотя перед тем длительный период отказывала ему.

После этих эмоциональных разгрузок ее маниакальное возбуждение успокаивалось, и мы могли изучать предыс­торию ее болезни. Когда разразилась война, ее муж был призван, и ей пришлось заменить его в делах; она, однако, не могла справиться с этим, потому что все время должна была думать о своей старшей дочери (в то время той было около шести лет), ей все время мешали мысли, что с дочерью что-нибудь может случиться, пока ее нет дома, так что она при первой же возможности бежала домой. Ее старшая дочь родилась с рахитом и крестцовым менингоцеле, который был прооперирован, благодаря чему малышка осталась жить, но ее нижние конечности и мочевой пузырь были не­излечимо парализованы. Она могла лишь ползать на чет­вереньках, а ее недержание давало о себе знать «сто раз на день». «Это не имеет значения, все равно я люблю ее в тысячу раз больше, чем вторую (здоровую!) дочь». Это под­тверждали и все окружающие; пациентка баловала своего больного ребенка за счет второго, здорового; она не призна­вала, что чувствует себя несчастной из-за больного ребен­ка - «она такая хорошая, такая умная, у нее такое милое личико».

Для меня было совершенно очевидным, что это явилось следствием частичного вытеснения у пациентки того, что в действительности она бессознательно ожидает смерти сво­его несчастного ребенка. Именно из-за этого бремени она была не способна справиться с возросшими в связи с войной нагрузками, и поэтому она нашла себе убежище от всего этого в болезни.

Тщательно подготовив пациентку, я разъяснил ей свое понимание болезни, после чего — после тщетных попыток вновь укрыться в безумии или в переживании переноса - она постепенно сумела частично впустить в свое сознание ту огромную боль и тот стыд, которые ей доставлял ее ребенок.

Теперь я смог прибегнуть к одному из методов «ак­тивной техники». Я отослал пациентку на один день домой, чтобы она после только что пережитого ею прозрения по­лучила возможность оживить те чувства, которые вызывали у нее ее дети. Будучи дома, она вновь бурно отдалась любви и заботе о больном ребенке, а при следующей беседе с видом триумфа заявила: «Вот видите, все это неправда! Я на самом деле люблю только мою старшую девочку!» и т.д. Но тут же ей пришлось с горькими слезами признать про­тивоположное; вследствие ее импульсивной, страстной на- туры у нее появились навязчивые идеи: ей казалось, что она душит, или вешает свою дочь, или проклинает ее сло­вами «Божий гром разрази тебя». (Это проклятие было знакомо ей из фольклора на ее родине.)