Чтение онлайн

В тот же день в штаб бригады ушла телеграмма за подписью капитана Николова: «Ходатайствую о награждении рядового Димитра Тимева, арестовавшего опасного коммунистического агитатора Атанаса Петрова по кличке Даскал, и рядовых Костадина Манева и Георгия Мирчева, застреливших оного при попытке к бегству, за проявленную ими преданность Его царскому величеству и отечеству».

Приподнятое и радостное настроение, вызванное у жителей Рудника торжественной встречей батальона, ужена второй день бесследно растаяло, как туман. Вспоминались черные столбы дыма, стоявшие над соседним селом Каблешково всего неделю назад. Но прозрение пришло слишком поздно. В руках капитана Николова уже был подробный список коммунистов, ремсистов, членов земледельческой партии, отличавшихся левыми взглядами, и прочих «опасных элементов» из самого села Рудник и ряда других близлежащих сел. Начались аресты…

Прошел первый мучительный день. Вечером нам пятерым скрутили руки за спиной, привязали всех к одной веревке и погнали под сильной охраной из села Брястовец в Рудник. Конвоировал нас целый взвод под командованием поручика Григорова. Сам поручик верхом на резвом коне ездил вдоль колонны, демонстрируя свое искусство наездника. Мы то и дело оглядывались вокруг. Улицы были пусты. Никто не вышел проводить нас. Но мы были уверены, что сочувствие односельчан на нашей стороне и что они наблюдают за нами из-за опущенных штор. Каждые пять — десять минут поручик повторял свой категоричный приказ: «Любой шаг в сторону будет рассматриваться как попытка к бегству и караться смертью. За разговоры — смерть на месте!»

Стояла теплая июньская ночь. По небу плыла полная луна, и вокруг было светло как днем. Вдали светлел краешек моря. С обеих сторон от дороги стеной стояла пшеница. Наперекор человеческим страданиям земля в том году была на редкость щедра. Предыдущей ночью мы прятались в пшенице. Она росла так густо, что мы с трудом пробивали в ней себе путь. Если бы мы только знали, что наутро в селе нас будут ждать пограничники капитана Николова! Пшеница могла бы и дальше надежно укрывать нас. Но мы поступили непростительно легкомысленно.

Около двух месяцев ремсистская организация нашего района подготавливала массовый уход своих членов в только что созданный отряд «Народный кулак». Давно уже наметили, кому предстояло стать партизанами. Две временно созданные боевые группы возглавили Митко Узунов и Янаки Киряков. В Бургас и Каблешково то и дело отряжались связные. Митко Узунов, основатель и руководитель ремсистской организации в селе Брястовец, проводил большую организационную работу. Но случилось так, что перед самым уходом в горы большинство из нас попало в руки карателей. Вместе с нами врагу удалось схватить и двух подпольщиков из Бургаса — Георгия Джендова и Димчо Караминдова. Арестовали их в селе Извориште в доме священника, где они рассчитывали отсидеться во время облавы, организованной карательным батальоном прямо среди ночи в семи селах. Только трое из наших — Милан, Гина и Петко — смогли присоединиться к отряду. В шести селах было арестовано в общей сложности более сорока человек.

Мы шагали, связанные одной веревкой, и пытались взглядами приободрить друг друга. Во время следствия нас держали поодиночке. Как хотелось сейчас, перед новыми испытаниями, обменяться хотя бы парой слов с друзьями. Но «пограничники» были бдительны и неумолимы. За каждым нашим взглядом, каждым движением следили тридцать пар глаз.

Заскучавший в дороге поручик Григоров неожиданно скомандовал:

— Рядовой Стоилов, запевай!

— Слушаюсь! — откликнулся шагавший справа от нас пограничник.

Я думал, что он выберет какой-нибудь военный марш или сентиментальный шлягер, но Стоилов запел родившуюся еще в годы турецкого рабства народную гайдуцкую песню, неизвестную в наших краях. У него был чудесный голос, и песня широко разливалась над окрестными полями. Мы все заслушались. Слова песни были просты и строги, казалось, они шли от самого сердца. Пелось в ней о ворвавшихся в село «лютых бейских стражниках» и о матери, мечущейся по дому и не знающей, «где скрыть сына — родну кровинушку: то ли в сундук закрыть, то ли в землю зарыть».

Когда песня кончилась, поручик спросил певца:

— Стоилов, ты что, прямо сейчас выдумал эту песню?

— Никак нет, господин поручик! — ответил тот. — Это старинная песня, еще с турецкого времени. В нашем селе ее часто поют.

Наступила тишина, которая вскоре вновь была прервана грозным окриком поручика Григорова:

— Не разговаривать! Не останавливаться! При малейшей попытке неподчинения — расстрел на месте!

Я взглянул на певца. У меня возникло чувство, что он только что пел не о болгарах, арестованных когда-то в прошлом бейскими стражниками, а о нас, о тех, кого он сам был приставлен охранять сейчас, словно лютый пес. Возможно, что он хотел предупредить о том, какая тяжелая участь ждет нас. Наверное, он давно уже служил под началом поручика Григорова и хорошо знал его жестокий нрав, его черное прошлое палача.

…Случилось это осенью 1941 года. В районе города Смоляна появились трое политэмигрантов, тайно возвратившихся в Болгарию по заданию партии: Митакса Гугинский из села Ливочево, Минко Иванов из села Струпел и Продан Табаков из села Крыстевич. Митаксе удалось связаться со своими близкими из родного села, но, к несчастью, о его возвращении узнал и неизвестный предатель. Власти подняли на ноги всю околию, на поиски парашютистов были брошены войска и полиция. Весь район был блокирован. В селах были проведены повальные обыски. Хватали, не разбирая, и правых и виноватых, задержанных зверски избивали во время допросов. Особой жестокостью по отношению к населению отличались поручик Григоров, служивший тогда в двадцать четвертом пехотном полку, и фельдфебель Златков из двадцать первого среднеродопского пехотного полка. Поручик с группой подручных врывался в дома крестьян, тут же пускал в ход кулаки, запугивал, грозился, что если парашютисты не будут выданы, то все село будет сожжено дотла. Стефан Иванов, бывший в то время начальником околийской полиции в Смоляне, позднее вспоминал: «Когда я в начале октября приехал в Ливочево, село уже было блокировано по распоряжению поручика Григорова. Он же силой заставил мать Митаксы Гугинского отправиться на поиски сына. Бедная женщина была вынуждена бродить в горах и звать Митаксу. Естественно, что за нею было установлено скрытое наблюдение. Но подпольщики, по всей видимости, почувствовали неладное и в западню не попались. Однако через несколько дней они все же погибли в перестрелке, нарвавшись на одну из многочисленных засад, расставленных повсюду поручиком Григоровым». За это и прочие совершенные им преступления поручик Григоров после победы революции был заочно приговорен Народным судом к пожизненному заключению…

Песня, которую пел пограничник Стоилов, предрекала нам суровые испытания. Мы были молоды тогда, и нам трудно было поверить до конца в возможность собственной гибели. Но мрачное это пророчество сбылось — пятерым арестованным не суждено было дождаться свободы.

В селе Рудник мы попали в руки капитана Николова. Он был весьма доволен тем, как проходила операция по очистке вверенного ему района от «красной заразы». Несколько сотен пограничников рыскали по его приказу по окрестностям, выискивая коммунистов и ремсистов, значившихся в списке подрывных элементов, составленном с помощью представителей сельской верхушки. Капитан с удовольствием ставил крестики напротив фамилий тех, кто уже был схвачен его ищейками. Проведение допросов с пристрастием должен был возглавить поручик Григоров. Наготове были и его подручные — унтер-офицеры Куртев и Златев, давно уже снискавшие славу кровавых палачей.

Не хочу описывать пытки и мучения, которым мы подвергались. В общем-то, они были теми же, что использовались и жандармерией, и полицией. Трое суток нас держали на узком каменном сеновале без пищи и без воды, не позволяли ни сесть, ни лечь. Руки были скручены за спиной, каждый был дополнительно привязан к вбитым в стену крючьям, что лишало нас всякой возможности двигаться. И днем и ночью продолжались допросы, во время которых нас жестоко избивали. В результате у Митко разошелся шов от сделанной год назад операции, левый глаз Янаки был прикрыт содранным со лба лоскутом кожи, а Стоян Димов почти полностью утратил зрение и способность говорить. Губы у всех потрескались и кровоточили от жажды. А допросы и истязания все продолжались. Нередко поручик Григоров, недовольный недостаточным усердием своих подручных, сам пускал в ход кулаки.

…Смена караула закончилась. Нас, как обычно, пересчитали, и на пост заступили новые часовые. Двое стали у двери, один у окна, еще несколько расхаживали по двору и у дома, в котором велись допросы. Когда шаги сдавших смену караульных затихли, один из стоявших у двери солдат прошептал:

— Товарищи, нам наконец удалось подобрать всю смену из наших… Поверьте, мы уже три дня думаем, как вам помочь.

Мы все испытующе взглянули на солдата. Как хотелось верить в искренность его слов! В сознании каждого из нас вспыхнул трепетный огонек надежды. Встретить своих тогда, когда смерть уже взглянула нам в лицо, — разве это не радость, которая окрыляет и согревает сердца? Но это могла быть и уловка врага. Ни на миг нельзя было забывать, где мы находимся.