Чтение онлайн

Да и многим своим чадам духовным старец задолго до революции предсказал подвиг исповедничества и мученичества. В 1905 году, когда вся страна была охвачена забастовками и террором, батюшка с печалью возвещал: «Вся темная сила поднялась на Россию! Но силен Господь, и Он спасет Царя! Нужно молиться Архистратигу Михаилу. Но еще не все кончено... Еще прольется кровь!» 32 Хотя и приходили богомольцы к старцу тысячами, он видел общее народное расслабление, формализм в делах веры и совести, он постоянно говорил о том, что «необходимо каяться, каяться, каяться», для того чтобы Господь «отвратил движимый на ны гнев». И заканчивал свои покаянные призывы старец Варнава пророческим молитвенным обращением: «Святые мученики, подкрепите нас!»

Господь не судил батюшке дожить до страшных времен новомучеников, но вся его жизнь была «бескровным мученичеством», такой же была и его кончина. Он ежедневно, ежечасно, ежеминутно распинал себя за других. В 1906 году он сильно занемог, болезнь усиливалась с каждым днем, но он продолжал ездить для окормления сестер в основанную им Иверскую Выксунскую обитель, по-прежнему принимал сотни богомольцев на исповедь и на совет каждый день. Так и в последний день своей жизни — 17 февраля 1906 года — старец, совершенно изнемогающий от болезни, уже отысповедовав у себя в скиту 400 человек и оставив дожидаться его еще 150 душ, поехал исповедовать новую начальницу опекаемого им дома призрения в Сергиевом Посаде. Поисповедовав ее, он попросил пригласить следующую исповедницу, а сам зашел в алтарь. Здесь он был найден лежащим на левом боку лицом к престолу, выпавший из его руки крест лежал на конце епитрахили.

Смерть в алтаре — блаженная кончина, так ее издавна определяют подвижники. В прощальном слове епископ Трифон (Туркестанов) сказал: «Он умер, как жил — на службе Богу и ближнему. <...> Так умирает воин на поле брани с оружием в руках, его давно предостерегали от переутомления и советовали отдохнуть, но он всегда отвечал: “Пока живешь, надо приносить пользу людям”».

Преподобный Корнилий — один из псковских юродивых, подвизавшийся в Иоанно-Богословском Крыпецком монастыре накануне великих и трагических потрясений в России в XX столетии, которые он предвидел и предсказал. Предсказал он также и возврат русских людей к вере отцов, который совпал со временем обретения мощей праведника. Тот факт, что преподобному Корнилию были открыты судьбы всей России (хотя вся жизнь его прошла в строго уединенном месте), говорит о том, что его имя можно поставить в один ряд с преподобными Варсонофием, Анатолием и Нектарием, старцами Оптинскими, преподобным Алексием Зосимовским, святым праведным Иоанном Кронштадтским, преподобным Лаврентием Черниговским и другими всероссийски известными старцами, которые возвещали судьбы Божии не отдельным людям, но всему народу. Господь во все времена только особенным избранникам Своим открывал и открывает пути Своего Промысла и повелевает возвещать о них.

О детстве святого Корнилия, как это чаще всего бывает в житийных повествованиях, известно крайне мало. Но и те скудные сведения, которые донесли до нас почитатели старца, говорят о том, что он был избранником от чрева матери. Родился будущий старец в 1841 году в деревне Великое Село, что расположена была неподалеку от Пскова (в 7-8 километрах). У родителей своих Михея Алексеевича (1796-1846) и Вассы Григорьевны (1806-1873) Лука был пятым ребенком, самым младшим.

Господь отметил новорожденного телесным недугом — мальчик родился полуслепым. Но, как и его небесный покровитель при крещении святой евангелист Лука, он был источником душевных и телесных исцелений для других людей. Бог дал знать маленькому Луке все о человеке: настоящее, прошедшее и будущее. Но не всем это нравилось. Вот как сказал о себе сам блаженный старец: «Дар пророчества я получил от Бога еще с пятилетнего возраста, и Благодать Божия научила меня, что сказать каждому человеку; и за знание меня звали иногда антихристом».

Всем своим поведением мальчик напоминал о жизни по Евангелию.

Например, в детстве маленький Лука любил брать на себя чужие грехи. Деревенские ребята часто проказничали в чужих огородах и садах, и хотя «от юности Христа возлюбивший» слепенький мальчик никогда не принимал участия в этих проделках, он, когда искали виновных, с радостью кричал: «Это я! Я виноват! Я эти бураки у вас повытаскивал!» Его ругали, наказывали, сильно побивали, но он и впредь вел себя так же. Надо сказать, что в большинстве житийных повествований мы крайне редко встречаем проявление такой высокой праведности в ранние детские годы. Чаще святые сокрушались по поводу естественной детской живости и мелких грехов первой поры своей жизни; редкие даже и среди святых от «младых ногтей» жили как «вестники небес», были «не от мира сего». Детское смирение мальчика Луки потрясает, и не только смирение, но и сострадание к ближним своим — брал он на себя чужую вину из жалости, чтобы других не наказывали. Все это говорит о том, что простой крестьянский мальчик, любивший посещать храм Божий, всем сердцем воспринял евангельские заповеди. И, не будучи обучен грамоте, не умея читать, он, подобно евангельским простецам, без колебаний и рас- суждений воспринял слово Спасителя как руководство к действию — как непоколебимые правила жизни.

Однажды в ответ на укорение в неграмотности мальчик ответил: «Что птицы говорят, я и то знаю...» — это свидетельствует о глубокой сокровенной жизни и о том, что в ранней юности он уже был «небесным человеком». Как известно нам из житий святых, тварь земная особенно чувствует святость человека (даже больше, чем окружающие люди), открывается святым и ведет себя с ними так, как это было в Раю — пребывая в послушании. Благодать почивает на святых, и животные ее особенно обостренно чувствуют.

В детстве слепенькому Луке односельчане поручили пасти своих коров. Пастухом он был необычным — выгонял стадо на пастбище и оставлял на волю Божию, а сам отправлялся храм. А когда вечером нужно было гнать стадо обратно, все до единой коровушки собирались гуртом и послушно шли вслед за своим пастырем.

В 1875 году, по увольнении из общества государственных крестьян, «монах от чрева матери» Лука прибыл в Иоанно-Богословский Крыпецкий монастырь, а уже через год определен был послушником.

Суровой, аскетической была жизнь насельников Крыпецкого монастыря. Но у будущего старца Корнилия она была еще более трудной — и кельи-то своей у него не было, ночевать приходилось где придется. Вероятно, большей частью на скотном дворе, так как первым послушанием, которое он получил в обители, было пасти монастырских коров. Униженное положение в монастыре прп. Корнилий сознательно избрал с самого начала. Вот его слова: «Я шел в обитель Крыпецкую поступить, и дал обет, и просил Савву, преподобного Крыпецкого, чтобы мне в обители жить и быть: ниже всех и меньше всех. Я так себя и поставил и вся моя жизнь: ниже всех... Много лет в обители сей жил, находился, трудился, и меня братия монастыря сего, вместе с игуменами, не поняла и не познала: я накладывал на себя мнимые слабости. Чтобы быть ниже и меньше всех и быть осмеянным, униженным, и моя вся жизнь мудра: никому ее было не понять, и умру я неузнаваемым».

Первое послушание в монастыре — пасти коров — было для Луки привычным делом. И хотя монастырское стадо нельзя уже было бросить и уйти на богослужение, но и само по себе послушание пастуха давало неограниченное время для молитвы — почти целый день на природе, в уединении. Недаром пророк Давид был избран Господом из пастушеского звания — к богообщению он навык на пастбище своем уже с юных лет.

С пастушеским послушанием связано первое чудо преподобного в монастыре, хотя те, кто знал его как чудесного деревенского отрока-пастушка, этот случай наверняка и за чудо бы не посчитали.

Однажды вывел послушник Лука стадо коров из скотника, а вести его надо было на поле по узкой тропинке мимо засеянных полей. Естественно было бы ожидать, что коровы соблазнятся посевами и не захотят идти в ряд одна за другой по узкой тропинке.

Игумен монастыря, видимо, уже заметивший неотмирность нового насельника, не стал слушать иноков, которые пеклись о посевах, но сказал: «Не делайте ничего, посмотрим, что будет». И коровы прошли в ряд по узкой полоске земли, не тронув посевов. Только действием благодати Божией, почивающей на пастухе, можно было объяснить происшедшее.