Чтение онлайн

Нельзя не заметить, что Ключевский подчеркивает не только зло, но и благо монгольского нашествия, что в силу существующих мифов звучит странно, но тем не менее является фактом.

«Прежде всего татары стали в отношение порабощенной ими Руси, устранявшее или облегчавшее многие затруднения, какие создавали себе и своей стране северно-русские князья. Ордынские ханы не навязывали Руси каких-либо своих порядков, довольствуясь данью, даже плохо вникали в порядок там действовавший. Да и трудно было вникнуть в него, потому, что в отношениях между тамошними князьями нельзя было усмотреть никакого порядка. С этой стороны верхневолжские Всеволодовичи стояли гораздо ниже своих предков, днепровских Ярославичей. У тех мелькали в головах хоть шаткие идеи старшинства и земского долга; эти идеи иногда направляли их отношения и сообщали им хотя бы тень права. Всеволодовичи XIII в. в большинстве плохо помнили старое родовое и земское предание и еще меньше чтили его, были свободны от чувства родства и общественного долга. Юрий московский в Орде возмутил даже татар своим родственным бесчувствием при виде изуродованного трупа Михаила Тверского, валяющегося нагим у палатки. В опустошенном общественном сознании оставалось место только инстинктам самосохранения и захвата. Только образ Александра Невского несколько прикрывал ужас одичания и братского озлобления в среде русских правителей, родных или двоюродных братьев, дядей и племянников. Если бы они были предоставлены вполне самим себе, они разнесли бы свою Русь на бессвязные, вечно враждующие между собой удельные лоскутья. Но княжества тогдашней Северной Руси были не самостоятельными владения, а даннические «улусы» татар; их князья звались холопами «вольного царя», как величали у нас ордынского хана. Власть этого хана давала хотя призрак единства мельчавшим и взаимно отчуждавшимся вотчинным углам русских князей. Правда, и в волжском Сарае напрасно было искать права. Великокняжеский владимирский стол был там предметом торга и переторжки; покупной ханский ярлык покрывал всякую неправду. Но обижаемый не всегда тотчас хватался за оружие, а ехал искать защиты у хана, и не всегда безуспешно. Гроза ханского гнева сдерживала забияк; милостью, т. е. произволом, хана не раз предупреждалась или останавливалась опустошительная усобица. Власть хана была грубым татарским ножом, разрезавшим узлы, в какие умели потомки Всеволода III запутывать дела своей земли. Русские летописцы не напрасно называли поганых батогом божиим, вразумлявшим грешников, чтобы привести их на путь покаяния.» (Ключевский, т. 2, с. 41–42).

Что же следует из объективного анализа великого русского историка? Что если обратиться к средневековой истории любых других стран, например, Франции законодательницы «мод» средневековья, то и там мы увидим те же самые явления: торги и переторжки за право владения той или иной землей, всякую неправду королевского решения, беспрерывную борьбу за власть на всех ее уровнях, борьбу, где все средства «хороши» вплоть до лишения жизни: от «нечестного» (тайного убийства, вероломства, обмана сюзерена и тому подобных «норм» средневековой жизни) до «честного» (поединки, сражения, войны), что король и там старался быть верховным судьей в распрях, а если была возможность, то и играть роль батога божия.

К истории какой бы из стран мы ни обратились, мы видим несколько неизменных «Что». Что благо, которое несет любая власть, сводится к установлению относительного порядка. Что ради порядка личность и общество готово терпеть насилие государства над собой. Что любая власть является идеальной только в умозрительных конструкциях. Что древние римляне не зря говорили: «пусть плохой закон, но закон».

Если свести вместе то, что говорилось выше о Западной и Восточной Европе, выводы Ле Гоффа и Ключевского, то следует констатировать, что раннесредневековое неистовство, которое в Западной Европе в канун монгольского нашествия закончилось, на Руси продолжалось. Когда и как оно было бы прекращено на Руси, до какой степени должен был дойти ужас одичания и братского озлобления в среде русских правителей, свобода их от чувства родства и общественного долга, как долго было бы нормой их поведения родственное бесчувствие, изумлявшее завоевателей, когда, наконец, в опустошенном общественном сознании нашлось бы место не только инстинктам самосохранения и захвата, но и другим чувствам, когда прекратилось бы одичание? И последнее, если бы русские князья были предоставлены самим себе, разнесли бы они свою Русь, как был убежден Василий Ключевский на бессвязные, вечно враждующие между собой удельные лоскутья или же одумались бы, остановили процесс деградации нравов?

Ясно, что насилие князей над народом не могло быть бесконечным. Что рано или поздно введенные князьями аморальные нормы жизни закончили бы свое существование. Западной Европе на нормализацию общественных отношений потребовалось десять веков. Сколько Восточной? Мы не знаем, поскольку данная вероятность исторического развития не была реализована. Знаем только, что в Западной Европе нормализация общественных отношений была достигнута в результате внутренних процессов, а в Восточной в результате установления татарской власти.

Археологические раскопки подтверждают, что разрушенные монголами Волжская Булгария, «став провинцией Золотой Орды… очень скоро восстановила свой экономический потенциал, снова став житницей и «ремесленным цехом» обширного региона» (Казаков, с. 66), что уже к концу XIII века русские города возрождаются и в них находят следы интенсивной торговли со странами Востока (см., например. Новые исследования, с. 46–48). Относительно быстрое возрождение русских городов было связано, в частности, с тем, что от нашествия пострадали далеко не все из них. Арсений Насонов, исследовавший на данный предмет русские летописи, констатирует, что последние упоминают лишь 14 городов, взятые приступом и разграбленные, в том числе крупные Рязань, Владимир, остальные не были большими. (Отметим, кстати, что Киев обезлюдел еще до монгольского нашествия в результате кровавых княжеских междоусобиц. Не случайно политическая, экономическая и культурная жизнь Руси сосредоточилась на Северо-Востоке). «Ярославль, Ростов, Углич, Тверь и другие были сданы без боя и вследствие этого, согласно правилам монгольской войны, пощажены татарами: летопись, по крайней мере, ничего не говорит об их разгроме». «Воскресенская летопись говорит только о сопротивлении и разгроме Торжка и о сопротивлении Козельска, вслед за взятием которого последовало избиение его жителей». «Итак, именно Владимир, — утверждает Насонов, — был страшно обескровлен. Ни Ростов, ни Углич, ни Ярославль, ни Тверь, ни Кострома, ни Переяславль не подверглись, кажется, такому опустошению и разорению» (Насонов, с. 99–100, 218).

Что принесли с собой завоеватели, кроме всегдашней на первом этапе волны насилия?

В отличие от нашествия гуннов, новые пришедшие в Европу кочевники не рассыпались со смертью своего полководца, но создали государство, не укладывающееся в тогдашние представления европейцев о мире: как уже упоминал, от Сарая до Каракорума, согласно Рубруку, было четыре месяца пути (Насонов, с. 215). Возникла мировая империя. Политико-административно была объединена монголами большая часть тогдашнего цивилизованного и полуцивилизованного мира Евразии, в границах много превосходящих античный Римский мир.

Это объединение означало не просто одномоментное резкое (в сотни раз!) увеличение обмена информацией, знаниями, генетическим фондом, накопленными дальневосточной, ближневосточной и европейской цивилизациями, но почти на столетие стабилизацию интенсивного, не исключено, предельно возможного при тогдашних средствах сообщения обмена. Данный феномен требует специального анализа, поскольку при первом взгляде он производит впечатление «термоядерного» информационного взрыва. Люди Европы получили возможность безопасно путешествовать по огромным пространствам Евразии и использовали эту возможность в политических и коммерческих целях. Они увидели столько нового, сколько столетиями не видели их многочисленные предки в совокупности.

Разумеется, не все были вовлечены в этот массированный информационный обмен. Наибольшие дивиденды имели те социальные группы, слои, этносы, которые были подготовлены к принятию нового предыдущим развитием. Не готовые к восприятию новых технологий, ценностей, представлений о мире и о себе остались в стороне на обочине прежде всего духовного, а затем уже материального богатства жизни, или даже за обочиной. Проблема готовности разных этносов к использованию возможностей открывшегося мощного потока новой информации по сути дела еще даже не поставлена, участие в обмене исследовано фрагментарно.

Информационный обмен, которому социо-естественная история придает чрезвычайно большое значение, в Золотой Орде имел существенные отличия в сравнении с таковым в Западной Европе. В последней не было хороших дорог, которые согласно Марку Блоку «имеют свойство с выгодой для себя образовывать пустоту вокруг». И в Золотой Орде не было хороших дорог в лесной и лесостепной части, но в степной они были. И вовсе не потому, что их такими построили. Здесь сама природа создала удобства для передвижения как летом, так и зимой благодаря ровным пространствам и сухости весной, летом и осенью, малому снежному покрову зимой. Таким образом, в Золотой Орде были основные транспортные магистрали и второстепенные. Первые в большей или меньшей степени образовывали ту пустоту вокруг себя, о которой писал Марк Блок.

Главных транспортных артерий было по сути дела две: одна сухопутная широтная Великий шелковый путь, другая мери дианальная речная Волга. Вдоль этих двух дорог, прежде всего по Волге, и располагались города и поселки. И больше всего, что естественно, их было вблизи пересечения магистралей. Последние проходили по землям, где жили разные народы, говорящие на разных языках, но для обслуживания магистралей нужен был какой-то один язык. Кроме верхнего течения Волги, где господствовал русский, повсеместно таковым стал тюркский татарский. И здесь мы видим сходство и разницу с Западной Европой.

«С одной стороны, огромное большинство неграмотных, замурованных каждый в своем региональном диалекте и владевших в качестве литературного багажа несколькими мирскими поэмами, которые передавались почти исключительно с голоса, и духовными песнопениями, которые сочинялись благочестивыми клириками на народном языке ради пользы простого люда и иногда переписывались на пергаменте, писал о Западной Европе Марк Блок. На другом берегу горсточка просвещенных людей, которые, беспрестанно переходя с повседневного местного говора на ученый универсальный язык, были, собственно, двуязычными. Для них и писали сочинения по теологии и истории, сплошь по-латыни, они понимали литургию, понимали и деловые документы. Латинский был не только языком носителем образования, он был единственным языком, которому обучали. Короче, умение читать означало умение читать по-латыни» (Блок 1986, с. 140).