Чтение онлайн

В 1917 году Понци вернулся в Бостон. Два года работал незаметным клерком, пока не пробил его час. Озарение пришло, как полагается, с неба или, что в данном случае одно и то же, с моря – в скромном почтовом конверте. Это было простое деловое письмо из Испании, а в нем магическая штучка – купон на обратную марку, чтобы адресат не тратился при ответе. Тонкость заключалась в разности цены. Из-за послевоенной инфляции (первая мировая закончилась недавно) купон в Европе в американской монете стоил дешевле, чем такая же почтовая марка в США. Получалось, что, если купить купоны в Европе, а реализовать их в Америке, образуется маржа. Эврика! Так просто и так наглядно! Как выражался Понци, «маленький доллар отправляется в путешествие за океан и через шесть недель возвращается домой уже женатый и с парой веселых детишек». Понци принялся за дело. Он пошел по знакомым, предлагая за 90 дней удвоить возможные вклады – весьма соблазнительное предложение. Те, кто решился, действительно получили по 750 долларов прибыли на вложенные 1250. Понци открыл свою компанию с пряным именем залежавшихся денег "Old Colony Foreign Exchange Company" – «Старая Колония. Инвалютная компания» или что-то вроде этого, нанял агентов, которым платил щедрые комиссионные за каждый привлеченный доллар…

На этот раз это была совершенно законная операция, во всяком случае, видимым образом никакой закон не нарушался. Никто не запрещает покупать телушку за полушку и продавать ее за морем. Правда, сразу обнаружились практические нестыковки. В Америке никто не хотел менять купоны на марки в сколько-нибудь заметном количестве. А по одной – получится себе дороже. Но реально ему уже делать этого и не нужно было. Молва разнесла весть о сказочном предложении, и люди понесли ему деньги сами. Понци начал свою операцию в декабре 1919 года. В феврале 1920 года он собрал 5000 долларов, в марте 30000 – не забудьте добавить в уме лишний ноль, если хотите пересчитать на нынешний курс…

В течение нескольких месяцев жители Бостона стали свидетелями и участниками удивительного ритуала. Каждое утро сотни людей выстраивались в очередь перед конторой Понци (к этому моменту рискованное слово «инвалюта» в названии компании заменилось на надежное securities – «ценные бумаги», чтобы сдать свои деньги, нередко последние сбережения, в окошко кассы и получить взамен некий сертификат, обещающий 50-процентный возврат через 45 дней. Очередь росла не по дням, а по часам. Кассиры трудились, не покладая рук, сбрасывая пачки денег в проволочные корзины… (Аналогичную картину описывали знакомые кинематографисты, коих угораздило попасть под «Чару». Помните, был такой банк, его инициатор, позже покончивший с собой, был родом из кино, поэтому привилегия быть обманутыми в первую очередь выпала на долю коллег по цеху. Артисты и режиссеры с известными всем именами с придыханием рассказывали о мешках денег, из которых вытаскивались пачки, чтобы рассчитаться с ними – без всякой бухгалтерии-бюрократии…)

Американская мечта имеет свою магическую формулу: Каждый может стать миллионером. В глубине души в это чудо верит даже тот, кто во всем изверился. И вот такой простой способ. Маленький человек с маленькими деньгами становится инвестором, совсем как счастливцы с Уолл-стрит. Вот он народный капитализм в действии, даже если сам этот термин появится значительно позже. Понци попал в яблочко…

Урожай июля 1920 года был 6,5 миллионов долларов. (Ректор Гарвардского университета получал тогда 5000 долларов в год). Понци добился своей мечты. За семь месяцев тридцать тысяч человек принесли ему на блюдечке с голубой каемочкой десять миллионов долларов. Правда, его долговые обязательства равнялись, по крайней мере, пятнадцати миллионам, но какое это имело значение? Все, что ему требовалось сегодня, это выплачивать деньги тем, кто хотел возврата, а таких было меньшинство. Рука не поднимется забрать бабки сегодня, если завтра их будет еще больше, проценты нарастут на проценты, прибыль растет в геометрической пропорции. Доходчивая арифметика халявы действовала неотразимо. Покуда тех, кто приносил деньги, было больше, чем тех, кто хотел их возврата, Понци был в полном порядке.

Теперь он мог себе ни в чем не отказывать. Особняк с кондиционированием воздуха, бассейн с подогреваемой водой – и то, и другое тогда еще были редкость, роскошный выезд… Тщеславие нувориша? Оно лишь укрепляло доверие к человеку, чьи успехи каждый мог лицезреть воочию. Он даже выписал из Италии маму в каюте первого класса, чтобы та порадовалась триумфу сына. К счастью для себя, она вскоре умерла, не увидев конца истории…

На пике славы Понци занялась бостонская газета «Пост». Финансовый анализ сразу же выявил порочность схемы. Чтобы оправдать цифры, которыми оперировал спекулянт, он должен был купить – продать 160 миллионов почтовых купонов, а их всего было выпущено 27000. Первые же статьи в газете вызвали панику. Хвост вкладчиков перед его конторой теперь уже гудел как растревоженный улей, все жаждали получить деньги назад. Понци сам пошел в народ, балагуря и высмеивая клеветников, сеющих вздорные слухи. Очередь обносили бесплатным кофе и пончиками. За три дня было роздано два миллиона долларов. Пронесло. Надолго ли? Понци лихорадочно искал новый крупный источник долларовых вливаний. Он вложил три миллиона долларов в банк «Хановер Траст» и вошел в его правление, что дало ему возможность пользоваться кредитными ресурсами банка. Но газета уже не слезала с горячей темы. (За разоблачительное расследование Схемы Понци бостонская «Пост» получит Пулитцеровскую премию 1922 года). Параллельно им заинтересовались прокуратура и органы банковского контроля.

11 августа стал черным днем для Понци. В этот день «Пост» вышла с первополосной статьей, в которой описывались подвиги предприимчивого иммигранта, включая его тюремные отсидки, на его счета был наложен арест, а «Хановер траст» и вовсе закрыт. 12 августа Понци сдался полиции. В федеральном суде ему было предъявлено 86 исков в жульничестве с почтовыми отправлениями. 1 ноября Понци признал себя виновным по одному из этих исков, рассчитывая на снисхождение за сотрудничество с судом. Не вышло. Его приговорили к пяти годам заключения. Параллельно он попал под суд штата Массачусетс – по обвинению в мошенничестве. Как так, разве он не заключил сделку с властями? Понци был уверен, что признание в федеральном суде освобождает его от процесса в суде штата. Он подал на апелляцию, которая дошла до Верховного суда США. Решение Верховного суда было скорым и неутешительным. Судебная сделка с обвиняемым в федеральном суде не распространяется на обвинения, предъявленные штатом, постановил Верховный суд. Он также постановил, что это не случай двойной ответственности за одно преступление, поскольку штат обвиняет его в мошенничестве, а федеральное правительство – в жульничестве с почтовыми отправлениями. Неважно, что под разные квалификации подпадали одни и те же деяния.

В октябре 1922 года его судили по первым десяти искам. Понци сам выступил собственным защитником и был так хорош, что присяжные его оправдали вчистую. Когда его судили вторично по пяти оставшимся искам, присяжные разделились пополам. С третьей попытки его осудили как «обыкновенного и отъявленного вора» и приговорили к тюремному сроку от семи до девяти лет.

В дальнейшем его жизнь превратилась в игру наперегонки с правосудием. При всех своих взлетах он так и не стал гражданином США. Но пока одна рука закона выясняла законность его пребывания в Америке, другая рука выпустила его под залог. Он отправился во Флориду, где его не знали, и немедленно организовал компанию «Земельный синдикат Чапрон» – по первым буквам своего американизированного имени и фамилии. Синдикат предлагал покупателям наделы земли, которые принесут 200 процентов прибыли за 60 дней. Фантастическая сделка! Особенно, если учесть, что это были болота в непроходимой части Флориды… Единственной законной прибылью, которую он получил за свою новую схему, стал приговор – год тюрьмы. Освободившись под залог в 1500 долларов, он немедленно отправился в портовую Тампу. Побрил голову наголо, отпустил усы и устроился матросом на грузовое судно, направлявшееся в Италию. Новый образ не помог. Судно остановилось в Новом Орлеане, и Понци вернули в Массачусетс на отсидку всего срока. Выпустили его лишь семь лет спустя в 1934 году и тут же выслали в Италию как нежелательного иностранца. Все это время власти искали деньги, которые он утаил, но так ничего и не нашли. Судя по всему, их не было. Они утекли.

Дальше было угасание. В Италии он очень старался, но его американские чары почему-то не действовали. Понци перебрался в Бразилию – с тем же успехом. Редкой отрадой служили моменты, когда о нем вспоминали газеты. Тут он расцветал. «Даже если они не получили денег, они получили зрелище,– говорил он в одном интервью.– Без всякого злого умысла я подарил им шоу, равного которому они не видели со времен высадки первых пилигримов. То, как я все это дело сорганизовал, стоило пятнадцати миллионов долларов». Если не деньги, то хоть слава… От слова «мошенничество» он отмахивался, но в конце концов согласился. Он умер в 1949 году на койке благотворительного заведения.

Мавроди

«– Фамилия?

– Мавроди.

– Имя-отчество?

– Сергей Пантелеевич.

– Год рождения?

– Пятьдесят пятый.

Только после этого охранник запирает дверь камеры и кивает мне:

– Проходи к окну.

…Ну, да ладно. Приводят меня, наконец, к следователю…

– Здравствуйте-здравствуйте…

– Вот акт экспертизы.

Смотрю акт. Н-да. Две мои фотографии. Одна старая, с паспорта. И другая новая, тюремная. Да-а-а! Неудивительно, что меня здесь на сборках никто не узнает. Я и сам бы себя сейчас не узнал! Как же это я изменился – это просто невероятно! Уму непостижимо! Действительно, совершенно другой человек. Взгляд другой… подбородок какой-то квадратный стал… в общем, жесткое, хищное, худощавое лицо классического наемного убийцы. Киллера, блядь! Погубителя беззащитных бабушек. Безжалостного и холодного охотника на доверчивых акционеров. Не зря же мне Витя на днях сказал, что я теперь все больше и больше напоминаю ему одного его подельника. Самого, как он выразился, "сурового". (Уж не Салоника ли? Он ведь как раз по их делу проходит). На суде, короче, с таким лицом появляться не рекомендуется. Особенно на суде присяжных. (Хотя, впрочем, лично мне так даже больше нравится. Да и вообще – пусть боятся!)

– Будете подписывать?

– Нет».

Здесь и далее я цитирую «Тюремные дневники» Сергея Мавроди. Роскошное произведение. Если первая задача писательства – самовыражение, то автор дневников добился немалой высоты.

«…Дурдом какой-то, а не карцер. Везде, блядь, бардак. Даже в карцере…Ну-с, ладно. Что там дальше? Ага, про режимы. Существуют три режима: обычный, строгий и особый ("полосатый")… В смысле, в приговоре назначают: "три года обычного". Мне, вроде, светит обычный. Во-первых, первый раз, а во-вторых, преступление у меня не тяжкое (или "не особо тяжкое" – не знаю точно). "Тяжкое" – это свыше десяти лет. А у меня до десяти»…

Замечательная способность героя к адаптации. В любой обстановке он как рыба в воде. Понятно, что между воронком и 600-м «Мерседесом», Думой и тюрьмой, ситуацией, когда тебя ведут на допрос и когда люди в любых мундирах готовы стоять у тебя на стреме, есть некоторая разница. Но она вовсе не непроницаема. Главное – чувствовать коды этих разных ситуаций, а язык можно подучить.

«…Шнифт – глазок в двери. Весло – ложка. Фаныч – кружка. Ветряк – майка. Порожняк – трусы. Прохаря – ботинки. Книфт – пиджак. Кабан, перелом – передача… Лавэ, лавандос – деньги (нет лавэ – жизнь немэ!)…»