Чтение онлайн

Бразильский Конгресс проявил свойственную демократическим институтам коллективную мудрость и отклонил многие законы, предполагающие повышение налогов — например, налогов на заработную плату и на финансовые операции. Однако правительство все равно увеличило налоговые ставки, задушив рост экономики и не позволив Центробанку укрепить реал.

Тем не менее в конце 1999 года произошел прорыв. Президент Центробанка Франсиско Лопес ушел в отставку, а его место занял Арминио Фрага, работавший у Сороса менеджером в инвестиционном фонде Quantum Emerging Markets Growth Fund. В ноябре 1999 года Фрага приступил к непосредственному управлению ликвидностью, не полагаясь более на целевые процентные ставки как на средство поддержания реала. Азиатские страны избрали сходную политику. Реал начал расти столь быстро, что бразильскому Центробанку пришлось провести интервенцию на валютный рынок с целью сдержать его подъем. Тем не менее Центробанк не отказался от целевых процентных ставок. В 2001 году, когда реал вновь начал терять в цене, ЦБ забыл об управлении денежной массой и начал повышать ключевую ставку. Реал заскользил вниз. Фрага в конце концов решил, что девальвации не избежать.

После разрыва непродуманных и плохо поддерживаемых привязок в Азии и последовавших за этим неудач с плавающими (читай, падающими) курсами сторонники твердых денег заговорили о механизмах валютного регулирования (или валютных союзах), которые позволили бы азиатским странам предотвратить повторение кризиса 1997–1998 годов. Однако механизм валютного регулирования не является оптимальным решением, если за ориентир берется плавающая валюта иностранного государства. Азиатский кризис задел Гонконг и Аргентину — самые крупные экономики из всех, использовавших долларовую привязку, — и задел основательно. Не уберегся и Китай, который не пользовался механизмом валютного регулирования, но сумел сохранить привязку юаня к доллару благодаря контролю над движением капитала и солидным резервам иностранной валюты. Когда валюта привязана к какой-нибудь другой плавающей валюте, часто возникает необходимость скорректировать привязку (в то время как привязка к золоту оставалась неизменной в течение нескольких столетий). Наиболее удачное решение проблемы укрепления доллара предложила Малайзия, заново привязавшая ринггит к доллару на уровне 3,8:1 после фиксации на уровне 2,5:1. В пересчете на золото стоимость ринггита осталась той же, что и в 1996 году.

Гонконгский доллар, аргентинский песо и китайский юань росли вслед за долларом США. Началась дефляция. Согласно официальным данным, индекс потребительских цен в Гонконге и Китае в 1998 и 1999 годах понизился. Снижение индекса тем более знаменательно, что до этого вследствие высоких темпов экономического роста в обоих регионах потребительские цены прибавляли приблизительно 5–8% в год. Если вначале наблюдался рост индекса на 6 %, а затем его снижение на 2 %, то разница составляет целых восемь процентных пунктов. Рецессии не удалось избежать ни Гонконгу, ни Китаю. Особенно тяжело было китайским крестьянам, которым пришлось продавать произведенные ими продукты за бесценок.

Аргентина с ее сырьевой экономикой из-за дефляции также пережила рецессию, и правительство решило повысить налоги, чтобы справиться с сокращением налоговых поступлений. Сочетание дефляции и повышения налогов вызвало новый виток жесточайшей рецессии. Вопреки ожиданиям правительства, после увеличения налоговых ставок поступления в бюджет только сократились. Аргентинская экономика пострадала особенно сильно из-за того, что сельскохозяйственный сектор тяжело переживал падение мировых цен на «мягкие товары» — прежде всего зерно, — до минимумов нескольких десятков лет. Аргентина стала последней жертвой укрепления доллара, вызвавшего Азиатский кризис.

Состояние бюджета в 2001 году было ужасающим, и многие экономисты думали, что Аргентина откажется от механизма регулирования курса песо к доллару. Девальвация песо означала бы дефолт по внутреннему госдолгу, деноминированному в национальной валюте. Более того, за ним мог последовать дефолт по внешним долларовым обязательствам, поскольку налоговых поступлений в песо не хватило бы, чтобы обслуживать долг, выплачивая проценты в долларах. В силу этих причин доходность аргентинских облигаций на рынке понемногу росла, пока не превысила 14 %. При такой доходности аргентинское правительство уже не могло провести дополнительную эмиссию. Увеличилась и доходность корпоративных облигаций; прекращение финансирования парализовало аргентинскую экономику. Уровень безработицы достиг 15 % и продолжал расти. Центральное правительство перестало выполнять долговые обязательства перед провинциями, и последние оказались в крайне затруднительном финансовом положении. Местные власти в ответ стали выдавать зарплату государственным служащим не в песо, а в платежных средствах, названных патаконами, которые вскоре начали обесцениваться на рынке. Возникли опасения, что центральное правительство вскоре запустит печатный станок с целью погасить долги, и песо будет сильно девальвирован.

Кризис разразился, когда вкладчики решили забрать депозиты из банков, потребовав выплатить им в долларах, как было предусмотрено механизмом валютного регулирования. Чтобы выполнить свои обязательства перед вкладчиками, банкам пришлось занимать доллары на валютном рынке. Банки столкнулись с кризисом ликвидности. Органы валютного регулирования не занимаются выдачей долларовых кредитов или регулированием процентных ставок на денежном рынке. Они не являются кредиторами последней инстанции. Некоторые экономисты считают это недостатком органов валютного регулирования, и напрасно. Аргентинские банки вполне могли занять доллары на мировом денежном рынке, на котором есть кредитор последней инстанции — Федеральная резервная система США (все, кому нужны песо, могут принести доллары в органы валютного управления и обменять их на песо). Проблема состояла в том, что аргентинским банкам никто не хотел одалживать доллары из-за риска скорой отмены механизма валютного обеспечения (здесь должен был вмешаться МВФ, но он не вмешался). Многие говорили, что механизм управления валютой обречен, хотя по идее он защищен от неправильного обращения и просто не может отказать, если люди от него не откажутся. Беда в том, что от него отказываются. В этом и состоит проблема механизмов валютного обеспечения: сомнения в их дальнейшей судьбе только увеличивают вероятность того, что в будущем их отменят.

Граждане Аргентины, близко познакомившиеся с девальвацией и гиперинфляцией в 1980-е годы, стали уклоняться от налогов в предчувствии падения национальной валюты. При девальвации налоги выгоднее платить как можно позже, так как деньги со временем стоят все меньше и меньше. Выгоднее заплатить пени, чем вовремя выплатить налоги. Уклонение от уплаты налогов усугубляет и без того непростое финансовое положение правительства.

Учитывая сомнения в будущем механизма валютного управления, самым простым способом разрешить валютный кризис стала бы быстрая долларизация аргентинской экономики. На протяжении 1990-х годов доллары ходили в Аргентине наряду с песо, многие крупные финансовые операции производились исключительно в долларах, в долларах заключались крупные контракты. На самом деле механизм валютного обеспечения естественным образом привел бы к сходному результату, поскольку ослабление доверия к песо обернулось бы их обменом на доллары. Проблему представляла не находящаяся в обращении валюта, не денежная база, а весь объем деноминированных в песо контрактов. Правительство могло издать указ о том, чтобы все контракты оплачивались долларами. У органов валютного регулирования были достаточные долларовые резервы, чтобы скупить все песо до единого. Через пару недель в обращении не осталось бы ни песо, а механизм валютного регулирования прекратил бы существование за ненадобностью — за неимением национальной валюты. После этого опасения по поводу девальвации песо развеялись бы, а кредиторам пришлось бы отменить премию к процентным ставкам, которую они взимали из-за риска девальвации. Спред по аргентинским облигациям сузился бы приблизительно до 400 базисных пунктов, их доходность на 4 процентных пункта превзошла бы доходность облигаций Казначейства США. Аргентинское правительство сэкономило бы огромные суммы денег и осталось бы с профицитом бюджета. Власти отменили бы введенные за пять лет налоги, подстегнули бы рост экономики, снизили бы уровень безработицы и привлекли бы в казну больше налоговых поступлений (приблизительно по такому сценарию развивались события после дефолта, пока в экономике не начался бум).

Тот факт, что аргентинское правительство не решилось на долларизацию, хотя Эквадор и Сальвадор к тому времени уже перешли на доллары, доказывает, что оно планировало покончить с механизмом валютного регулирования и девальвировать песо вопреки чаяниям народа.

Из-за повсеместного использования долларов и распространения деноминированных в них контрактов переход к золотому стандарту был бы затруднен, но с лихвой окупился бы в долгосрочной перспективе. Первым шагом стал бы указ о том, что все долларовые контракты следует оплачивать в песо, то есть «песоизация» экономики. Далее песо нужно было привязать к золоту на уровне, который не вызвал бы дефляцию, например, около 350 песо за унцию золота. Таким образом, стоимость песо снизилась бы приблизительно на 20 % по сравнению с дефляционным уровнем, преобладавшим в течение 2001 года. Со временем доходность аргентинских гособлигаций снизилась бы приблизительно до 3 % — при условии правильного управления экономикой и валютой. Учитывая слабые управленческие навыки тогдашнего аргентинского руководства, Аргентине больше бы подошла долларизация как более безопасный вариант.

Вместо этого аргентинское правительство выбрало «песоизацию» экономики и объявило о долгих банковских каникулах, по сути, обманув вкладчиков. По совету консультантов из МВФ и прочих организаций аргентинские власти отменили механизм валютного регулирования. Песо резко упал в цене, население подготовилось к гиперинфляции. Правительство недополучило налоги, а привлечь кредит оно уже не могло. Чтобы оплатить госрасходы, пришлось запустить печатный станок, ввести новые акцизные сборы и ограничения на торговлю, что только усилило рецессию. Вкладчики не могли забрать депозиты, финансовая система была парализована, и экономика — вернее, ее жалкие остатки — перешла на наличный расчет. Вряд ли можно было придумать худшее решение.

Аргентинское правительство в итоге отказалось выполнять долговые обязательства. Эксперты привыкли видеть в дефолте причину всех экономических неурядиц. Но отношения правительства с кредиторами не зависят — по крайней мере чисто теоретически — от экономики и экономической политики в целом. Правительство могло объявить дефолт и сохранить механизм валютного регулирования, или объявить дефолт и провести долларизацию. Оно могло объявить дефолт и радикально снизить налоги, особенно после того как перестало выплачивать проценты и получило солидный бюджетный профицит. Вместо этого аргентинское правительство решило утянуть за собой на дно всю экономику, что было абсолютно ненужным проявлением злобы.

Катастрофы хороши только одним: они расчищают место для смены курса экономической политики. Если Аргентина планирует иметь свою собственную независимую валюту, не привязывая ее к какой-нибудь мировой валюте, например, к доллару или евро, она может получить отличную валюту, привязав ее к золоту. Если аргентинское правительство совсем осталось бы без ресурсов, оно могло бы поступить так, как поступило молодое американское правительство в 1789 году: объявить золото основой всех денежных сделок и позволить частному сектору самому позаботиться о денежной системе, например, выпускать обеспеченные золотом банкноты без участия государства.